– Нет, требует больше спасательных жилетов. Только я не об этом, – Она состроила недовольную гримаску, но продолжала: – Можете выполнить мою просьбу? Закройте глаза и попытайтесь представить себе мир. Все десять миллиардов людей разом. Я знаю, это невозможно – но все же попробуйте.

Просьба сбила меня с толку, но я подчинился.

– Ладно.

– Теперь опишите, что вы видите.

– Вид Земли из космоса. Хотя больше похоже на рисунок, чем на фотоснимок. Вверху север. В середине – Индийский океан, но глаз охватывает Землю от Западной Африки до Новой Зеландии, от Ирландии до Японии. На всех континентах и островах – вне масштаба – толпы народа. Сосчитать не просите, но всего, по-моему, около сотни.

Я открыл глаза. Ее прежняя и нынешняя родины остались за пределами обрисованной мною карты, но что-то подсказывало, что это не упражнение по расширению географических познаний.

– Когда-то мне тоже мир представлялся таким. Но после крушения все стало по-другому. Закрывая глаза и представляя себе Землю, теперь я вижу ту же карту, те же континенты… Только суша для меня – вовсе не суша. То, что кажется твердой землей, на самом деле – плотная толпа людей; нет никакой суши, негде встать. Все мы – в открытом море, боремся с волнами, поддерживаем друг друга. Так мы рождаемся, так умираем. Изо всех сил стараемся удержать над водой того, кто рядом, – Она рассмеялась, вдруг смутившись, а потом добавила с вызовом: – Вот, вы просили объяснить.

– Просил.

Сверкающие коралловые протоки сменились реками белесой известковой жижи, но рифы вокруг переливались нежно-зеленым и серебристо-серым. Интересно, а что ответили бы остальные фермеры, задай я им тот же вопрос? Наверняка получил бы десяток разных ответов. Безгосударство, судя по всему, основано на принципе, согласно которому люди договорились вести себя совершенно одинаково, руководствуясь при этом совершенно разными мотивами. Как бы сумма взаимно противоречивых топологий из уравнения допространства: общество, не отягощенное политикой, философией, религией, избежавшее бездумно-восторженного поклонения гербам и знаменам – и, тем не менее, упорядоченное.

И все же я никак не мог решить, чудо ли это, или ровным счетом ничего невероятного здесь нет. Упорядоченность возникает и сохраняется там, где этого хотят. Любая демократия при ближайшем рассмотрении оказывается разновидностью анархии: любой законодательный акт, любая конституция могут быть со временем изменены; любой социальной нормой, писаной или неписаной, можно пренебречь. Главные сдерживающие силы – инерция, апатия и недомыслие. В Безгосударстве же осмелились – быть может, безрассудно – распутать политический узел до конца, дабы увидеть как есть, без прикрас, власть и ответственность, терпимость и согласие.

– Вы не дали мне утонуть, – констатировал я, – Чем я могу вам отплатить?

Вунибобо глянула мне в глаза, пытаясь понять, насколько серьезно задан вопрос.

– Лучше плавать. Помогать всем нам держаться на плаву.

– Попробую. Если возможность представится.

Она улыбнулась уклончивому полуобещанию и напомнила:

– Как раз сейчас мы движемся прямо навстречу шторму. Так что возможность, я думаю, представится.

Я ожидал, что улицы в центре острова опустеют, но, на первый взгляд, ничего не изменилось. Ни малейших признаков паники – ни очередей за продуктами, ни заколоченных витрин. Правда, проезжая мимо отеля, я заметил, что фестиваль «Мистического возрождения» свернут. Не меня одного внезапно обуяло желание стать невидимкой. Еще на корабле я слышал, как одна из женщин, узнав, что аэропорт захвачен, слегка расстроилась. Но большинство просто махнули рукой. На острове, говорил Манро, есть ополченцы. Наверняка их больше, чем захватчиков, но как они оснащены, обучены и дисциплинированы, я и понятия не имел. Пока, похоже, бандиты удовольствовались проникновением в аэропорт, но если их конечная цель – не захват власти, а установление в Безгосударстве «анархии», то – чует мое сердце! – очень скоро нас ожидает нечто куда менее приятное, чем бескровное овладение стратегически важными объектами.

В больнице обстановка была спокойная. Вунибобо помогла мне провести Кувале внутрь. Он(а) с блуждающей мечтательной улыбкой ковылял(а) вперед, но, если бы не наша поддержка, упал(а) бы плашмя. Прасад Джвала заранее прислал снимок раны, и операционная была уже готова. Кувале увезли внутрь, а я смотрел вслед, стараясь убедить себя, что не ощущаю ничего, кроме возмущения, какое испытал бы, если бы ранили кого угодно другого. Вунибобо простилась и ушла.

Я дождался своей очереди в палату скорой помощи, где под местной анестезией мне зашили рану. Я умудрился уничтожить биоинженерный имплант – он зарубцевался бы и образовал прекрасную спайку, – но зашивавшая меня докторша затампонировала рану антибактериальным губчатым углеводным полимером, который постепенно рассосется под воздействием выделяемых окружающими тканями стимуляторов роста. Она спросила о происхождении раны. Я рассказал все как было. Ей явно полегчало.

– Я уж подумала, не прогрызло ли что-нибудь из ваших внутренностей путь наружу.

Я осторожно встал. Внутри все онемело. С тела будто содрали кожу и вынули все мышцы.

– Постарайтесь не тужиться, – предупредила докторша, – И не смеяться.

Я нашел де Гроот и Мосалу в приемной отделения медицинского сканирования. Мосала выглядела нервной и опустошенной, но встретила меня тепло, пожала руку, обняла за плечи.

– Эндрю, вы как?

– У меня все отлично. Чего не скажешь о фильме.

Она с усилием улыбнулась.

– Генри как раз сейчас обследуют. Мои данные еще обрабатываются; может потребоваться некоторое время. Пытаются выявить чужеродные белки, только вот есть некоторые сомнения насчет разрешающей способности приборов. Оборудование старое, двадцатилетней давности, – Она обхватила себя руками и выдавила смешок, – И что я говорю! Раз собираюсь здесь жить, надо привыкать к здешней технике.

– Никто из тех, с кем я говорила, со вчерашнего вечера не видел Элен У, – сообщила де Гроот, – Служба безопасности конференции проверила ее комнату; она пуста.