Буццо восемьдесят три; он высок, лыс, весь в морщинах, но дряхлым не выглядит. Говорил он с блеском; слушатели – специалисты по ВТМ – то и дело разражались хохотом, однако для меня даже шутки оставались китайской грамотой. Во вступлении прозвучало много знакомых фраз, много уравнений, которые я прежде видел, но, едва Буццо начал что-то с этими уравнениями делать, я потерял всякую нить. Периодически он показывал графику: светло-серые завязанные узлом трубки, расчерченные в зеленую клетку, обвитые алыми геодезическими линиями. Из точки возникали тройки взаимно перпендикулярных векторов, ползли вдоль петли или узла, то сжимаясь, то вырастая. Едва мне начинало казаться, будто я понимаю диаграмму, Буццо презрительно отмахивался от экрана и говорил что-нибудь вроде:

– Я не могу показать вам самое главное, то, что происходит в пучке линейных систем отсчета, но, думаю, вы без труда представите сами: просто вообразите, что эта поверхность – двенадцатимерная…

Я сидел через два (пустых) кресла от Вайолет Мосалы, но едва решался поднять на нее глаза, а, когда поднимал, она с каменным выражением смотрела на Буццо. Интересно, какие средства я, по ее мнению, использовал, чтобы заполучить контракт. (Взятку? Шантаж? Секс? Если бы в ЗРИнет все делалось так весело и по-византийски!) Впрочем, неважно, как я добился своего; в любом случае очевидна несправедливость.

– Этот интеграл по контуру, – сказал Буццо, – дает нам инвариант!

Его последняя четкая диаграмма узловатых труб внезапно расплылась в аморфную серо-зеленую дымку, символизируя переход от конкретного пространства-времени в допространство, однако три вектора, которые он отправил в кругосветное плавание по условной Вселенной, остались. «Инварианты» во все-топологических моделях – это физические свойства, не зависящие от кривизны пространства-времени и даже от числа его измерений; найти инварианты – единственный способ выловить хоть какой-то смысл в пугающей неопределенности допространства. Я, не отрываясь, смотрел на застывшие векторы Буццо; оказывается, я еще что-то понимаю.

– Но это очевидно. А вот сейчас будет посложнее: попробуйте распространить тот же оператор на пространства, где кривизна Риччи всюду неопределенна…

Вот тут я сдался.

Меня всерьез подмывало снова позвонить Саре и спросить, не хочет ли она «Вайолет Мосалу» обратно. Можно было бы отдать ей снятый сырой метраж, утрясти с Лидией административные вопросы, а потом уползти куда-нибудь и прийти в себя: после Джининого ухода, после «Мусорной ДНК» – не притворяясь, будто занят чем-то, кроме отдыха. Я внушил себе, что нельзя прекращать работу и на месяц; но это вопрос отказа от каких-то привычных вещей, не вопрос голода… тем более теперь, когда квартплату не с кем делить и мне все равно придется съехать. «Отчаяние» позволило бы прожить в тихом, зеленом Иствуде еще годик с лишним, но сейчас, что бы я ни делал, дорога мне одна – в родимые трущобы.

Не знаю, что помешало мне уйти с непонятной лекции, от справедливого презрения Мосалы. Гордость? Упрямство? Инерция? Может, все дело в культах. Тактика Уолш может стать только подлей; поэтому бросить проект походило бы на предательство. По заказу ЗРИнет я расписал ужасы науки в «Мусорной ДНК»; это случай отмыться, показать миру тех, кто противостоит культам. Нет, я не верил Кувале, что болтовня перейдет в насилие. Это – чистая физика, не биотехнология, и даже на замбийской конференции по биоэтике, где я последний раз видел Дженет Уолш, не «Смирись, наука!», а «Образ Божий» забрасывал выступавших обезьяньими зародышами и окунал неугодных журналистов в человеческую кровь. Никто из религиозных фундаменталистов не удостоил своим присутствием эйнштейновскую конференцию; ТВ то ли выше их понимания, то ли ниже их достоинства.

Мосала проговорила тихо:

– Чушь.

Я опасливо взглянул на нее. Она улыбалась. Потом повернулась ко мне, на мгновение позабыв всякую враждебность, и прошептала:

– Он ошибается! Думает, что нашел способ отбросить топологии изолированных точек – сварганил изоморфизм, который отображает их на множество с нулевой мерой. Но он использует не ту меру! В этом контексте надо использовать меру Перрини, а не меру Сопа! Как он упустил?

Я очень смутно представлял, о чем она говорит. Топология изолированных точек – это пространство, в котором ничто ни с чем не соприкасается. «Мера» – такое же обобщение длины, как площадь или объем в пространстве больших измерений, только гораздо более абстрактное. Когда вы суммируете что-то по всем топологиям, вы умножаете каждое из бесконечного числа слагаемых на «меру», определяющую, насколько «велика» данная топология, – примерно как, выводя средневзвешенный статистический показатель для земного шара, данные по стране умножают на численность населения, или на площадь территории, или на валовой национальный доход, или на какую-то другую меру.

Буццо полагает, что нашел способ расчета любых физических свойств, при котором можно отбросить вселенные изолированных точек, так как их общий вклад равняется нулю.

Мосала считает, что он ошибся.

Я спросил:

– Вы выступите, когда он закончит?

Она вновь повернулась к докладчику, затаенно улыбаясь.

– Поживем – увидим. Не хочу его обижать. Наверняка кто-нибудь еще заметит ошибку.

Подошло время вопросов. Я усилием воли собрал воедино то немногое, что знаю, и попробовал решить, затронул ли кто-нибудь из спрашивающих возражение Мосалы; мне показалось – нет. Когда к перерыву она так и не заговорила, я спросил напрямик:

– Почему вы ему не сказали?

Она отвечала с досадой:

– Я могла ошибиться. Надо еще подумать. Вопрос не такой и простой; наверняка у него были причины выбрать именно эту меру.

Я сказал:

– Это прелюдия к его воскресному докладу, да? Стелющая дорожку перед шедевром?

Буццо, Мосала и Ясуко Нисиде (строго в алфавитном порядке) должны представить свои конкурирующие ТВ в последний день конференции.

– Да.

– Значит, если он ошибся в выборе меры, то опозорится прилюдно?