С самым безобидным выражением лица я поинтересовалась у врача, насколько свободна я в своих перемещениях внутри института, ожидая всевозможных запретов и ограничений. Но, к моему удивлению, молодой нахал сообщил мне, что я, будучи совершеннолетней, вправе распоряжаться своей душой и телом, как мне только заблагорассудится, и предложил себя в качестве гида по самым укромным уголкам института.

Ледяные интонации в моем ответном слове охладили его пыл, и он довольно прозрачно намекнул, что в таком случае мне совершенно нечего делать целыми днями в палате, и рекомендовал мне по примеру остальных прыщавых девочек свободное от процедур время проводить вне стен института.

Таким образом я поняла, а в скором времени убедилась окончательно в том, что большинство пациенток, экономя деньги, вообще предпочитают амбулаторное лечение и переселяются в институт только в день операции. И даже приехавшие издалека женщины стараются с максимальным удовольствием использовать свободное время и возвращаются в палаты иной раз под утро.

Свобода нравов и демократия – так я могла охарактеризовать атмосферу института через несколько часов своего в нем пребывания.

Тем не менее я не последовала совету дежурного врача и полдня потратила на то, чтобы изучить каждый этаж института, заглядывая во все палаты, операционные и подсобные помещения, возвращаясь в свою палату для встречи со специалистами и для сдачи анализов.

В конце дня я вынуждена была констатировать, что во всем институте не осталось ни одного уголка, не исследованного мною вдоль и поперек. А на моем теле не осталось ни одного места, куда вездесущие косметологи не заглянули бы. Мои пальцы и вены были исколоты, как у наркомана, и язык мой заплетался от рассказов о болезнях, которыми я переболела, начиная с грудного возраста.

«Жучок», поставленный мною в кабинет Смысловского, с самого начала барахлил. Сигнал неплохо был слышен на первом этаже, но время от времени пропадал, вернее, заглушался каким-то неприятным треском.

Видимо, это было связано с работой какого-то электронного прибора, местонахождение которого я так и не определила. Электронные приборы – те или иные – присутствовали почти в каждой комнате института, о назначении половины из них мог догадаться только специалист, поэтому я вынуждена была смириться с тем, что до меня хотя бы иногда доносились довольно содержательные куски разговоров, и на большее не рассчитывала.

На втором этаже ничего, кроме треска, вообще не было слышно. От этого треска у меня через полчаса разболелась голова, и я вынуждена была отказаться от дальнейших попыток «приема передач» в собственной палате.

Поэтому мне пришлось большую часть первой половины дня с загадочным видом прогуливаться по коридорам первого этажа, вызывая к себе нездоровый интерес мужской части пациентов.

В конце концов, это выглядело уже совершенно непристойно, и я отправилась восвояси к себе на второй этаж. Тем более что за все время прослушивания кабинета Смысловского, помимо вызывающего помрачение сознания своей монотонной периодичностью треска, мне удалось только уловить отрывки интимных признаний нескольких дефективных девиц да пару телефонных разговоров Смысловского с поставщиками оборудования для туалетов.

Во второй половине дня Смысловский выполнил свое обещание и нанес мне визит вежливости. Он поинтересовался моим настроением, спросил, не имею ли я претензий, после чего укатил в неизвестном направлении на своей старенькой «Тойоте».

Из окна палаты я наблюдала, как он с хозяйским видом проводит «медосмотр» своей потасканной любимицы и вытирает пыль с ее лобового стекла.

Никаких следов пребывания в институте Харчеева я, как ни старалась, не обнаружила. Да и вообще, мужская часть человечества была в этом заведении представлена довольно слабо. Несколько холеных мужиков в белых халатах да три-четыре пациента различной степени уродства, причина пребывания которых в институте не вызывала сомнения.

И совсем никакого намека на наличие спецпалат для «привилегированного» контингента. С таким же успехом я могла разыскивать рецидивистов в детской стоматологической поликлинике.

Но этого просто не могло быть! Ведь именно сюда заявился Харчеев после поминок, и именно отсюда после операции вышел несколько дней назад ныне покойный Михаил. Я не представляла себе, что Смысловский изменил его внешность в присутствии десятков свидетелей. Это было бы полным идиотизмом с его стороны, а Смысловский был далеко не глуп и не стал бы рисковать своей репутацией и свободой.

Я допускала, что он не был посвящен во все подробности игры, в которой ему была отведена одна из главных ролей, но представить себе, что он даже не догадывался об истинной цели Харчеева и компании, не могла при всем желании.

В поисках «секретной палаты» я вышла на улицу и обошла со всех сторон все здание. Сделать это было непросто. Половина всех помещений выходила окнами на улицу и не вызывала у меня никаких подозрений. Тем более что я под тем или иным предлогом заглядывала в каждое из них не один раз.