— Ба!

Но не успела увернуться. В лицо полетела глыба сверкающей ледяной воды. Загремело об пол пустое ведро. Мокрая Инга вскочила, и упала, не удержавшись на зыбком матрасе.

— Ты что? Сбрендила?

— С тобой сбрендишь! — заорала Вива, упирая руки в бока, — ты, чучело безголовое! Долго будешь княжну из себя строить?

— Уйди! — из глаз Инги брызнули слезы, и басом рыдая, она села на корточки, прижимаясь спиной к стене.

— Ага! — орала Вива, — сейчас, разогналась и уйду. Убегу, прямо! Может, вообще выгонишь меня? Все лучше, чем видеть, как ты тут свое горе лелеешь. Ах, я бедная, несчастная, ах, со мной трагедии!

— Да! Трагедии! И я…

— Закрой рот! Глаза б мои не видели, как упиваешься собой. Эгоистка! Вся в мать свою Зойку! Да что ж мне наказание такое, одни бабы и как на подбор — куры курами! Господи, хоть послал бы вместо этих каракатиц мне сына, или внука, чтоб мужественный, красивый, заботливый! Чтоб не мне вокруг бегать, приседать, а вокруг меня чтоб! Так нет же! Вот уж наказал, так наказал!

— Ба, — уже испуганно сказала Инга, глядя на пылающее лицо и яростные глаза. Встала и тут же присела обратно, пискнув, когда об стену с грохотом и звоном разбилась пузатая фарфоровая ваза, старинная, между прочим, Вивина любимая.

— Завтра, — кричала Вива, — завтра же беру тебе билет и мотай с глаз долой!

— Ты что? Ты меня выгоняешь? Из дома? — пораженная Инга все же встала, с возмущением глядя на Виву снизу вверх.

— Да, — немедленно согласилась бабка, — именно! — и подняла указательный палец, — ты поедешь, да куда хочешь, хоть к Петру своему, хоть к засранцу Горчичникову. Или к мамаше своей непутевой. И вот! Им! И! Морочь! Мозги!!! Когда надоест кровь пить, тогда и возвращайся. А я еще посмотрю…

Она внезапно замолчала. Стояли напротив, сверля друг друга глазами.

— Кстати, — сказала Вива нормальным голосом, — у тебя нет ли ментолового карандаша, у меня жутко болит голова, а мой кончился.

— Нет, — дрожащим голосом повинилась Инга, подтягивая намокшие трусы и нашаривая рукой лифчик, висящий на спинке кровати, — но я сейчас, в аптеку, да? Я быстро, и сразу вернусь. Вот, сара-фан только. Вот.

— Бери два, — приказала ей в спину Вива, усаживаясь на смятое покрывало, рядом с мокрым на нем пятном, — нет, лучше три.

Потом они пили чай на веранде, а за двумя заборами мелькала, изнемогая, любопытная голова Вали Ситниковой, а за штакетником с другой стороны басом рыдал напуганный сын Надьки Корневой, и она трясла его на руках, тоже не отрывая глаз от двух женщин, что чинно пили чай и кушали утренние бутерброды. Как следует поев, Инга отодвинула тарелку.

— Ба. Мне тебе рассказать надо. Важное очень.

— Хорошо. Пойдем купаться и расскажешь.

Когда Инга снова потихоньку начала думать, то первая и сразу же такая серьезная ложь взяла ее за шиворот, тыкая в собственную душу. Она давно привыкла к себе, как привыкает к себе каждый живущий человек. Но вот задумалась, о правде.

Чем ее правда, отличается от обыденного вранья других? Можно ли выжить без постоянных умалчиваний? Она не знала. Думала о том разговоре с Вивой, после скандала, что вышиб ее из ступора. Удивлялась тому, что, вроде бы, рассказав многое, умудрилась трусливо умолчать о важном. Думала о слове «трусливо». Захотела его убрать, вычеркнуть из мыслей, но вздохнув, оставила. Хотя понимала, ее умалчивания нужны еще и для того, чтоб уберечь любимых людей от лишних печалей и переживаний.

Как просто было бы сказать Виве — я его ждала, а он не приехал. Потому плакала, вернувшись. Но он ведь приехал! И не соврешь.

Потому, когда после громкой ссоры и мирного завтрака они ушли купаться, далеко, на самый край мыса, отделяющего бухту Лесного, много плавали и после сидели рядом на старом покрывале, смотрели, прищурившись, на сверкание летней еще воды, Инга рассказывала медленно, умолкая и обходя важные вещи, оставляя в своем рассказе зияющие дыры. И Вива, принимая это, слушала то, чем внучка захотела поделиться.

— Он сказал, что мы будем вместе. А потом исчез. Испарился. Только записку оставил. В ней попрощался, насовсем. Он написал, ба, то, о чем ты мне говорила, что наши жизни невозможно сделать одним, понимаешь? Его такая вот, а моя — совсем другая. И он пошел ее жить, и она продолжилась. Понимаешь? Его забрали. Будут судить. Я попыталась… Написала, что он был со мной, два этих дня!

Говорила, боясь повернуться и увидеть вопросительное лицо, услышать — так он был с тобой? И как именно был?

Но Вива молчала. Слушала. И Инга, отпуская себя внутри, исходя горячей благодарностью к своей прекрасной беззаветной Виве, поняла — та согласна принять все, и мучить ее не будет. Обе не знали, правильно ли это. Для Инги тогда это было не просто правильным, а единственно верным, как ласковая рука на ушибленном локте, как поцелуй, чтоб заживало. Но она уже выросла, и любовь к Сереже научила ее видеть мир не только из себя, а пытаться увидеть его глазами близких. Что чувствует Вива, слушая дырявую исповедь запутавшейся девочки? За забором Надька Корнеева растит маленького сына, из-за которого она бросила школу, а отца — что ветра в поле ищи. Мучают ли Виву сомнения, а вдруг нужно знать больше, быть строже, держать крепче? Спрашивать, требуя ответов.