Виолка показала на угол, отгороженный бельевой веревкой.

— Видишь, как классно, то твое обиталище будет. Там шторки сложены, перекинем и будуар. А мартышка у нас в кухне живет, просто супер я для нее сделала. Бросай куртку, на стул, пошли, покажу.

— Виол, мне бы…

— Павличек! — заорала Виолка и стены гулко отозвались, — закройся в кухне, будь добренький. Мы в ванну и в сортир.

В туалете Инга села, ошарашенная столичными реалиями. По открыткам и коротким подружкиным письмам она была уверена, те живут почти в центре Москвы, в просторной трехкомнатной квартире. И когда ехала, в мыслях виделась ей отдельная комнатка, такая примерно, как ее спальня в Лесном. Там она сможет тихо, никому не мешая, погрустить, обдумывая свою изломанную жизнь. А после выйти к общему обеду или ужину, успокоившись и уже с улыбкой.

Пока она мыла руки, Виолка гудела в кухне, Павличек что-то отвечал высоким культурным голосом. И прошагал мимо, продолжая отвечать уже из прихожей. Хлопнула дверь.

— Выходи, партизанка, ушел мой герой.

Виолка стояла в прихожей, красила губы перед зеркалом на стене. Оглядев темную челку и глянцевый хвост на плече куртки, схватила сумку и кинула на локоть.

— Отдыхай. Вернусь с Ташкой, сходим в парк, прогуляем ее, чтоб лучше спала. И расскажешь, что там у тебя. А вечером сядем, культурно отметим, да? Позвонить? В парке когда, там и позвоним.

Инга осталась одна. Шлепая большими тапками, прошлась по комнате, разглядывая исписанные объявлениями газеты, банки с краской под стульями, запачканный побелкой стол. Из сумки вытащила халат, переоделась, с удовольствием стягивая надоевшие джинсы и свитерок. Подергав ручку, с трудом открыла стеклянную дверь на лоджию и встала там, разглядывая домик какой-то конторы, украшенный по периметру тонкими деревцами и цветочными клумбами. А дальше — котлованы и недостроенные дома.

В кухне открыла холодильник, удивленно беря с полок пластиковые стаканчики с йогуртами и творожками. Постеснялась открывать и, вытащив кастрюлю с холодными макаронами, неохотно поела, помня, на голодный желудок будет сильно тошнить.

Кухня понравилась ей намного больше неубранной комнаты, было видно, ремонт семья начала с нее. Розоватые стены ловили блики солнца, поблескивали глянцем навесные шкафчики, у самого окна вытянулась уютная кушеточка, отгороженная цветной занавеской. В ногах кушетки на полках толпились игрушки и детские книжки. И стояла торжественно в рамочке большая фотография — Виолка в белом платье и маленькой шляпке набекрень, и Павличек в костюме с бирюзовым галстуком, жидкие волосы тщательно расчесаны на пробор.

Инга поколебалась. Ужасно хотелось лечь на уютную кушетку маленькой Ташки. Но вздохнула и ушла в гулкую, пахнущую побелкой и краской комнату, повесила на веревку приготовленные шторки. Осторожно улеглась на бугристое раскладное кресло. Вертясь, устроилась, как любила, подтягивая к груди коленки. Но тут же выпрямилась, потому что ноги мешали, сразу начинало подташнивать. Тогда легла как солдат, на спину, вытягивая вдоль тела руки.

— Что я тут делаю, спрашивается? — спросила себя и задремала, стараясь не увидеть в наплывающем сне Горчика или Рома.

Но Сережа все равно приснился ей. Такой, каким был в Оленевке, лежал, кинув по траве руки. Смотрел в небо спокойными глазами, полными зеленоватого света. И она, Инга, с заходящимся от того, что сейчас сделает, сама, сердцем, наклонялась к его полураскрытым губам. Знала, ничто не остановит ее. Так хочется. Так…

Заплакала во сне, и проснулась, сердито вытирая ладонью мокрые глаза.

— Что ж ты такой дурак, — пожаловалась шепотом. За стеной дребезжала дрель, а с другой стороны без перерыва гудел лифт.

Она не злилась на сон, знала, сегодня, в первый раз с того разговора с Вивой, ей нужно будет рассказывать обо всем. Виолке. За тем и ехала, наверное. Хорошие такие девичьи секреты, за три тыщи километров, на все собранные Вивой деньги, поехать пошептаться. Но все сложилось именно так. Потому что никому больше не сумеет она рассказать правды. И Виолка узнает ее больше, чем Вива.

На самом закате они сидели в парке, удивительно милом и тихом, полном огромных старых деревьев. Смотрели, как маленькая Ташка в розовом комбинезончике таскает по дорожкам пластмассовую лошадь на колесиках, отбивая ее от посягательств других мальков.

— Дела, — сказала Виолка, когда Инга замолчала, ковыряя кнопку на подоле курточки, — значит, ты и не знаешь, кто папаша? Может и художник твой, так?

Инга вздохнула. Криво улыбаясь, пожала плечами. Кивнула. И снова пожала плечами.

— Так! — вдохновилась Виолка, — а чего ему знать, про Серегу-то? Блин, я даже не помню, что за Горчик такой, вы ж для меня все были мелочь пузатая. Кроме тебя. Говоришь, красивый?

— Виола, хватит. Не рви сердце.

— Ладно. Толку с его красоты. А что не стала метаться, да передачки носить, ну, правильно сделала. Мамаша отнесет, не скиснет. А тебе нельзя, подруга.