Тетка посмотрела задумчиво, как Инга, качаясь, быстро идет и оглядывается, растерянно улыбаясь. Вздохнула и пошла к себе, в маленькую узкую клетушку с горой мятого белья на полу.

В пустом купе было прекрасно. Пахло вымытой кожей и немного пылью. Инга расстелила белье и села напротив, удобно устроила ноги и стала смотреть в окно. Вот когда не воняет этими дурацкими яйцами, то и смотреть, как плывут мимо зеленые с желтым деревья, вполне можно. И даже не тошнит. Бедная Вива. Так боялась, с самого начала, а вот поняла, что Инга вляпалась, уже на вокзале, когда провожала.

Они сидели в маленькой кафешке, Вива ела какой-то салат, а Инга отказалась, в нем были эти жуткие вареные яйца, прятались под майонезом и зеленью. Разговаривали, поглядывая на круглые часы над аркой входа. И еще не слушали объявлений, рано, до поезда целый час.

— Совсем голодная поедешь, — озабоченно сказала Вива, придвигая к себе Ингину тарелку с отвергнутым салатом, — я тебя знаю, сразу не станешь там жевать, ну и укачаешься. Ты как постелишься, кушай, на всех наплюй, поняла?

— Ба. Помнишь, ты рассказывала, морошка. Вот морошки бы.

— Ты же ее не ела ни разу, — засмеялась Вива.

Инга представила себе круглые пупырчатые ягоды, желтые, полупрозрачные, тяжеленькие. Наверное, прохладные, а еще, это Вива рассказывала, не слишком сладкие, но и не кислые. Северный виноград.

— Все равно. Я ее люблю. Или вот еще помнишь, мы с тобой купили сразу пять банок тех мелких огурчиков, с мизинчик. Вот где вкуснота…

Вива бережно положила на стол вилку. Серые глаза становились большими и Инга, замявшись, покраснела и сказала:

— Ой. Эх, я.

— Детка… Ты что? Ты…

— Ба, перестань.

Вива встала, проскрежетал стул. Дернула с пустого сиденья сумку, взяла Ингу за плечо. Они как-то сразу оказались во внутреннем дворе, полном клумб с розами и георгинами. Вива протащила внучку к самой дальней скамейке, усадила. И села рядом, поворачиваясь всем корпусом, сцепив руки на джинсовых коленях и кусая губы.

— Ты беременна! Инга, ты беременна, да? А я-то! Старая дура без мозгов.

— Ба. Перестань.

Инга приготовилась к скандалу. Она любила свою красавицу Виву и долго думала, что знает ее хорошо. Но вот месяц тому узнала, что такое Вива в гневе, и ей никак не хотелось освежать это знание. Инга поежилась.

Но Вива не стала ругаться. Не стала казнить себя, причитать, кидать Инге горькие упреки. Неожиданно сказала мягко:

— Господи. Ну ладно я, слепая курица, но ты что, не могла предупредить? Едешь. Тебе нужно поберечься. И еды я бы тебе собрала получше.

— Ба, — снова сказала Инга, — перестань.

Та засмеялась, быстро вытирая уголок глаза:

— Какой-то у тебя сегодня бедный словарный запас. Короче так. От беременности еще никто не умирал. Осмотришься, погуляешь, и я тебя жду, через три недели. Поняла? Не вздумай остаться, тебе лучше тут, витамины, солнце. Я буду дни считать.

— Ты почему не ругаешься, ба? Думаешь, не имеешь права, да? Зря. Имеешь. Если хочешь, обругай меня, по-настоящему.

Вива усмехнулась, обнимая ингины плечи, и та прислонилась, укладывая голову.

— Запас ругани я извела на три года вперед. Если помнишь.

— Еще бы. Помню.

— А тебя теперь нужно любить, сильно, крепко. Ты, девочка моя честная, клятву сдержала. Если бы я голову в песок не закапывала, уже любила бы тебя так, все эти три месяца.

— Откуда знаешь, что три? А, ну да.

Инга недоверчиво слушала, как Вива смеется. И засмеялась тоже, вытирая слезы костяшками сжатой в кулак руки. Ждала вопросов, об отце, думая обрывками, ну что, ну спросит, придется ответить. Честно. Но Вива не стала спрашивать. Помолчав, сказала только:

— Теперь никаких клятв, одни просьбы. Хватит драмы разводить. Не вздумай там чего сделать, никаких абортов и прочих страшных глупостей. А то обижусь до самой своей смерти. Господи, если б не эти твои огурчики, уехала бы и, может, решила там наделать херни.

— Ба!

— Знаю, перестань. В общем, я жду и волнуюсь. Пойдем, скоро посадка.

Инга не знала, помахав улыбающейся Виве в пыльное окошко, что та, дождавшись Саныча, который деликатно оставил их на вокзале, а сам убрел на рынок где торговали удочками и рыбацкими цацками, усадила его на ту же скамью, и выплакалась, шмыгая и ругая себя за неумение вырастить девочку, по-хорошему, дать ей настоящую, достойную жизнь и судьбу. Кляла себя, а Саныч, как сама она только что, прижимал к себе дрожащие плечи, покачивал и уговаривал: