И теперь уже Инга шепотом сказала внутренней, вышвырнув из головы чужой голос:

— Или ты немедленно прекратишь. Я прекращу. Или, и правда, только вниз, со скалы, головой нахер об камни.

Выходя из ванной, крепко умытая, быстро надела платье, сунула ноги в босоножки. Петр сидел, потирая грудь и следя, как расчесывается, резкими уверенными движениями.

— Думал, останешься до утра.

— Не могу, извини. Вива будет волноваться.

— Я провожу, — вскочил, натягивая рубашку, после, смущенно улыбаясь, трусы, схватил брюки, путая штанины, совал в них ноги.

Инга ждала, спокойно стоя у двери. Теперь ей не надо скрываться, прокрадываясь тайными тропинками. Клятвы нет. И плевала она на все вообще. Петр зашелестел бумажками, сунул ей в корзинку пару купюр.

— Не забудь, пожалуйста. Две таблетки, одну лучше сразу утром. Не забудешь?

— Конечно. Не волнуйся.

Они не стали сразу подниматься через рощу, спустились на променад, чтоб слегка остыть. Шли рядом, тихо перебрасываясь незначащими словами. А потом Инга остановилась, глядя, как навстречу ей поднимается со скамьи высоченный мосластый Мишка Перечник. Он молчал, но она ясно услышала не сказанные слова — слышь, Михайлова. И послушно встала напротив, поднимая лицо.

Каменев кашлянул позади.

— Петр, подожди, пожалуйста, минутку.

Мишка хмуро кивнул в сторону запертого на ночь киоска.

— Там. Где пусто.

Они отошли в темноту. Снизу белели на черном пляже пенки, мелкие и призрачно кружевные.

— Я так понял, тебе глубоко насрать, конечно.

— Не твое дело, Перец. Говори, давай.

— Горчу повязали. — Мишка сунул большие лапы в карманы, покачался, и длинно харкнул на плитки.

— Не удивлена. Мы с ним об этом говорили.

Отвечала равнодушно, быстро скидывая узнанное внутрь, на подставленные руки второй Инги, пусть она там, гнется и рыдает, бьется головой, кусает локти. Говорила ему, придурку — буду ждать! Буду! Черт, нужно было не говорить, а просто привязаться к нему канатами, или зашибить, чтоб потерял сознание…

Мишкино лицо оказалось вдруг совсем рядом, он нагнулся, пристально глядя:

— Когда?

— Что когда?

— Говорили когда?

— Тебе какое дело? — она рассвирепела и еле держала ту, внутри, которая рвалась наружу, заорать, кидая Мишке в лицо злые слова.

— Ладно, — Перец снова выпрямился, и уже сверху, сказал дальше:

— Видать не врубаешь ты. За убийство повязали его. Ромалэ убили.

— Что?.. — она вдруг оглохла и, кажется, ослепла, вокруг встала кромешная темнота, а надо было срочно услышать, о чем это он. Вот же глухая тетеря, он точно сказал что-то другое. Не это!

— Что, жалеешь Рома? Или, смарю я, уже утешилась, ах-ах, художничек появился, вовремя.

— Миш… — она подошла вплотную, задирая лицо и хватая его за руку, сжала так, что он осекся и замолчал, — не поняла. Где? Он где? Да не молчи ты!

— Кто? — опешив, переспросил Мишка.

Тесня его к невидимому парапету, она крикнула:

— Сережа! Где?

— В ментовке. Завтра повезут его, в Симф, наверное. Стой. Ты куда?

Догнал, хватая за плечо, она вывернулась, побежала быстрее, глядя перед собой и прижимая к боку корзинку.

— Погодь. У меня тут машина. Молоко.

— Да. Да!

— А этот твой? — Мишка быстро шел, толкая ее на поперечную улочку, где дремал в тени магнолии крутобокий грузовичок.

— Да скорее давай!

— Ясно. Садись.

Они ехали вниз, Ингу подбрасывало на старом кожаном сиденье, ревел недовольно мотор, подкашливая на поворотах. Мишкины слова ложились на длинный свет фар, убегали по нему, становясь маленькими, и дожидались их, вырастая и задавливая безумной горькой мощью.

— Утром его нашли. В пятницу. Лежал внизу, на камнях, ну, где пацаны ныряют. Ты ж была там, да? Сперва думали, бухой навернулся чисто сверху и утоп. Там жеж каждый год кто-то убивается, кругом же обрывы.

— Миш…

— Ага. Тока вот… Лежал весь мокрый, но высоко. Вода не вынесла б так. Высоко сильно. Морда побитая вся. А еще на ребрах да на спине синяки. Плечо порезано. Ну, там сразу ясно, с кем-то махались.

— А почему… — у нее перехватило дыхание, слова не шли, застревая в горле.

— Потому. Думаешь, никто не видел, что Ромалэ тебя доставал, да? Косая сходу накатала заяву, что вы с ним не поделили чета. Ну и еще там девка приезжая, сказала, что видела, ночью-то. Видела, с кем-то Ромалэ на обрыве базарил. Орали говорит, сильно. Темно, шла, ну и фонариком махнула сдалека. Короче, по описанию чисто похож на Серегу. Она конечно, фонарик загасила и быстренько оттуда. А утром, когда нашли, болтанула своим. Похвасталась.