— Ладно, Вика. Ну, родит девка. Не старые времена. Выучится заочно, ежели что. Или вот в лесничестве станет работать, как ты лаборантом. Уважаемый человек. А еще мне с тобой советоваться надо. Ну так, домой приедем, расскажу.

Инга ехала, пропуская через себя траву на склонах, уже березы и еще акации — вперемешку. Полосатые шлагбаумы с парой машин на переездах. Платформы с одинокими ожидающими. Бабушек, что поднимали на остановках к стеклам ведерки с яблоками и миски с пирожками.

Вспоминала тот день, который теперь всегда для нее будет — День Гнева Вивы. И радовалась, что он позади.

До него все, что произошло, начиная с поездки в Мишкиной молоковозке, было расплывчатым и смутным. Инга надеялась, что этому прошлому таким и оставаться, уж очень оно было злым и колючим.

Она помнила казенную комнатку, где сидела напротив хмурого мужчины в форме, что-то говорила очень быстро, складывая на груди руки и глядя умоляюще. Понимала, что говорит полную, ненужную ерунду и никак не могла остановиться. Боялась, если замолчит, то просто разрыдается и кинется вокруг стола — хватать за руки.

Он сам ее прервал, досадливо поглядывая на часы, свисающие на расстегнутом браслете.

— Короче так. Если есть что по делу, вот тебе бланк, пиши. Тут, сверху, имя, адрес, все как вот в образце. А тут, где пусто, пиши, но коротко, когда была с ним, в какое время. Даты, время суток. И где.

Сунул по столу желтоватые листки. Тарахтя, катнулась по исцарапанной полировке шариковая ручка.

Инга замолчала, беря ручку и напряженно глядя в пустой квадрат посреди бланка. Стала медленно и старательно вписывать свои данные над квадратом, гоня мысль о том, что ей сейчас предстоит сделать.

Сердце подстукивало, толкая руку. Дыхание сбивалось. И от этого сердце стучало еще громче, заставляя горло пересыхать.

Дядька откинулся на спинку стула и принялся скучно листать в папке какие-то бумаги, иногда взглядывая на Ингу. Она никак не могла сосредоточиться. Проплывал перед глазами Валька Сапог на лавочке старого стадиона, манерно отводил толстую руку с окурком, рассказывая, как мент сам подсказал Петру, какие писать даты и какое время.

«Я не смогу»…

Раньше, иногда, она думала мрачно, казнясь тому, что вот же — Инга-правда, ну неужели так трудно соврать. Все врут, и никто не помирает. Репетировала, и ее тошнило так, что пугалась и старалась вышвырнуть попытки из головы. Голова после таких попыток сильно болела. Вива еще в детстве сказала ей как-то:

— Не мучай себя, детка. Если тебя такую сделали, значит, для чего-то ты нужна миру именно такая. Это не грех и не какой недостаток. Это — непостижимое достоинство. Вырастешь, поймешь лучше. А пока — живи с этим.

До сих пор у нее даже получалось. И как ни странно, несмотря на многие неудобства, говорение правды часто и выручало. Так что минусы всегда равнялись плюсам и Инга привыкла. Живут же люди с язвой, а то и без ноги.

И вот пришло время, надо солгать. Без всяких репетиций, сразу, под изучающим взглядом недоброжелательного собеседника. Солгать для парня, который не поверил ей, бросил в самую главную ночь, что должна была их соединить. И он, получается, врал ей, обещая — мы будем вместе. А еще она боялась думать о том, что он исполнил свое обещание. Убил Ромалэ, зная, этим искалечит себе жизнь. И Инге тоже.

Все это она думала потом, позже. А там, в гулкой комнате с ужасными серыми стенами, думать не могла. Только всплесками кидалась испуганная ненависть к Горчику, из-за которого сейчас она сделает… Да еще подкатывал ужас от того, что сделает не так, а значит, все напрасно…

«День рождения. Да. Двадцать восьмое. Четверг — двадцать седьмое. Господи… не перепутать».

В голову будто набили ваты и она, сухая, комкалась, в ней увязали испуганные мысли.

— Пишешь? Мне до утра с тобой хороводиться?

Инга опустила глаза в пустое пространство, окруженное мелкими печатными буковками. Прижала ручку к бумаге. Ручка распухла, становясь неудобной, огромной, как бревно и такой же тяжелой. Медленно двинулась по бумаге, выписывая неровные буквы. И наконец, трудно сглотнув заболевшим горлом, Инга закончила предложение «был со мной с утра четверга двадцать седьмого июля до утра субботы двадцать девятого июля».

Корябая подпись и дату, положила ручку. Мужчина пальцем подвинул к себе бумагу. Просмотрел и пихнул обратно.

— Время не указала. Перепиши.

Она хотела крикнуть. Или сказать. Или хотя бы прошептать, что нет, не сможет, хватит уже, да сколько ж мучаться…

Но горло болело все сильнее, бумкало сердце. И она покорно взяла неподъемное бревно ручки и стала вписывать новые слова в еще один квадрат, мертво глядя в уже исписанный листок.

Не поднимая головы, мужчина сказал, складывая бумаги в папку:

— Иди пока. В девять утра, если что сказать есть, придешь, скажешь. Насчет увидеться, то вряд ли. В обед увозят.