— Разве вы не знаете, что самоубийцы любят писать предсмертные письма?

— Записки, скорее?

— Я же вам сказал, письма. Значит, письмо.

— Он доверил вам свою последнюю волю?

— Он не мне писал.

— Кому же, если не секрет?

— А зачем я сюда пришел?

— Чтобы известить меня о смерти Волкова?

— Это вы бы и так узнали. Я пришел сказать про письмо.

— Итак, кому?

— Он писал вашему шефу.

Техник пожал плечами.

— Чушь! Не оскорбляйте меня, Лев Евсеич. У меня нет и не может быть шефа. Я свободный художник.

— А подполковник?

— Какой подполковник! Видит бог, я не подчиняюсь даже генералу. Я вообще после свержения государя никому не подчинялся. Меня это вполне устраивает.

— Я вам говорю, что было в письме.

— Оно у вас? Вы хотите получить деньги?

Самойлович фыркнул:

— Смешно. Зачем вы так ставите вопрос? Если бы письмо было у меня, я бы не взял с вас денег, потому что я не шантажист. Но письмо не у меня.

— Где же оно?

— С вашего разрешения, в чека.

— Вам там доверяют?

— Не дай бог. Но я же им звонил, что у меня умер человек, они приехали и нашли у него в кармане письмо.

— И вы не догадались ознакомиться с содержимым его карманов до их приезда? Я не верю, Лев Евсеич.

— Что ж вы думаете, я бы отдал им письмо, которое на меня самого тень бросает?

— Ладно. Откуда вы знаете, что там написано?

— Они мне показали. Они спрашивали про вас.

— Что там было написано? — слегка повысил голос Техник.

— Он написал, что он честный человек и сражается за идею, а полковник, ваш шеф…

— Я же разъяснил…

— Хорошо, хорошо. А полковник прислал к нему своего бандита. Это о вас, прошу прощения, но так он написал, что ему лучше умереть, чем иметь дело с бесчестными людьми.

Самойловичу явно нравилось повторять неприятные Технику слова, но тот не реагировал на эту маленькую наглость.

— Очень интересно. Так что они спрашивали?

— Сначала они спрашивали, кто такой полковник?

— Вы говорили, подполковник.

— Какая разница, если я не знаю. К Волкову никто не ходил, а если бы и пришел, так, вы думаете, в погонах? Я им так и сказал, что я понятия не имею.

— Что спрашивали обо мне?

— Приходили вы или нет?

— Ну?

— Я же не мог им сказать, я сказал, что нет.

— Предположим. И это все?

— Я думаю, вам полезно знать, что они знают, что вы знаете, когда отправится этот пароход.

— Какой еще пароход?

Самойлович неодобрительно покачал головой.

— Зачем вы так? Вас же интересовал пароход.

— Что я, по-вашему, Христофор Колумб?

— Ради бога! Это ж в письме было написано, что вы приходили узнать про пароход.

— И вы пришли спасать меня от чекистских маузеров?

— А почему бы и нет? У нас все-таки отношения…

— Деловые.

— Вот именно. А как же делать дела, если не будет людей?

— Ого! Вы мудрый человек, Лев Евсеич. В самом деле, у кого мы будем отнимать деньги, если не будет людей?

Самойлович вздохнул.

— Вы становитесь нервным, вот что я вам скажу.

— Спасибо, Лев Евсеич. Больше в письме ничего не было?

— Больше ничего, больше ничего.

— Хорошо. Я постараюсь поверить, что вами двигали святые чувства любви к ближнему…

Когда Самойлович вышел, Техник застыл за столом с остановившимися глазами. Казалось, он сразу постарел. Даже думать стало трудно. Мысли не складывались. Перед глазами почему-то назойливо мелькал плакат, который он недавно видел на набережной. На плакате был изображен пучеглазый буржуй, напоминавший Самойловича, который пялился на план электрификации России.

Текст гласил:

«Кто же сумасшедший, они или я? Как все отвратительно… Зато теперь я все знаю. Софи… Белогвардейская идиотка! Честное слово, бред большевиков, мечтающих построить рай в Шуе, реальнее, чем идиотизм этих бывших, которым до сих пор снится утраченный рай. А в общем, будь они все прокляты! Я честнее их. Я никого не обманываю. Не прикрываюсь идеями. И я умнее. Все их дурацкие хитрости и приманки открыты и разгаданы. Я веду свою игру. Белые недобитки хотели загрести жар моими руками. Не выйдет. Пусть сами роют себе могилу. Похороню в тоннеле… А кто придумал провокацию с пароходом? Идет от Шумова. Хотят сдать меня в чека… Значит, и этот?..»