Все обернулись. Только несколько любителей живописи продолжали разглядывать картины. Но большинство присутствующих собрались вокруг моряка и составили ему внимательную аудиторию.

Незнакомец, как мы видим, говорил все не для глухих.

И пожилой господин, который уже успел переброситься с ним несколькими словами, немедленно спросил:

– Ах-ах! Мсье, вы, кажется, командовали кораблем?

– Имел такую честь, мсье, – ответил незнакомец.

– Трехмачтовым? Бригом? Корветом?

– Корветом.

Затем, явно не желая продолжать этот разговор, по крайней мере на морскую тему, моряк отошел от волн, барка и корвета Гюдена и приблизился к полотну Буше.

Но старый знаток живописи, который, безусловно, желал узнать мнение столь искушенного в искусстве человека по поводу мастерства художника мадам дю Барри, ни на шаг не отставал от моряка в его маневрах.

Подобно тому, как светило тянет за собой спутники, моряк двигался по мастерской в сопровождении многочисленных и внимательных слушателей.

– Хотя тут и нет никакой подписи, – сказал наш моряк, глядя на картину преемника Карла Ван-Лоо, – нет никакой необходимости спрашивать, что это такое: это «Туалет Венеры» кисти Буше. Художник из чувства лести придал Венере черты несчастной куртизанки, которая в то время позорила французскую монархию… Плохая картина! Никудышний художник! Буше мне не нравится! А вам, господа?

И, не дожидаясь ответа у тех, чье мнение он спросил:

– Я знаю, у него неплохо подобран цвет, – добавил он как всегда громко. – Но это – претенциозный и манерный художник. Такой же, какими были и все его персонажи… Гнусная эпоха! Убогое подражание манерам Ренессанса! Это не плоть, как у Тициана, и не мясо, как у Рубенса!

Затем, обернувшись к слушателям:

– И именно поэтому, господа, – сказал он, – мне нравится Шарден: он один действительно силен, поскольку он действительно прост среди всего этого жеманства и гнусностей своего века… О! Простота, господа, простота! Что бы вы ни говорили, к ней всегда нужно возвращаться!..

Против этой аксиомы никто возражать не стал.

Более того, любитель живописи, уже имевший честь разговаривать с моряком, оглядев всех присутствующих, словно просил слова, и увидев, что никто против этого не возражал, произнес:

– Совершенно правильно, мсье, совершенно верно!

Этот любитель живописи начал уже проникаться особенной симпатией к резкому в суждениях, но откровенному моряку. К этому грубому, но философски мыслящему человеку.

– Если бы я смог прожить достаточно долго для того, чтобы привести в исполнение мою мечту, – грустным тоном продолжал капитан, – я умер бы самым счастливым из смертных, поскольку приобщил бы мое имя к великому делу.

– Не будет ли нескромным узнать, мсье, – спросил его старый любитель живописи, – какова мечта всей вашей жизни?

– Нисколько, мсье, нисколько, – ответил капитан. – Я хочу основать бесплатную школу рисования, в которой учителя будут обучать учеников простоте в искусстве.

– Это великая идея, мсье!

– Вы согласны?

– Очень великая, очень! И полностью филантропическая. Вы живете в столице?

– Нет, но думаю здесь поселиться. Мне уже начало надоедать слоняться по всему свету.

– Вы объездили весь мир? – восхищенно воскликнул пожилой господин.

– Шесть раз, мсье, – просто ответил капитан.

Любитель живописи отступил на шаг.

– Это больше, чем господин де Лаперуз, – сказал он.

– Господин де Лаперуз сделал это всего два раза, – так же просто ответил моряк.

– Возможно, я имею честь разговаривать с известным мореплавателем? – спросил любитель живописи.

– Пф! – скромно ответил незнакомец.

– Могу ли я узнать ваше имя?

– Меня зовут Лазар-Пьер Берто по прозвищу Монтобан («Влезь на ванты»).

– Не родственник ли вы известного Берто де Монтована, племянника Карла Великого?

– Вы хотите сказать: Рено де Монтована?

– А! Действительно… Рено… Берто…

– Да, их все время путают. Я полагаю, что не имею чести доводиться ему родней, если только это не идет по женской линии. К тому же потомкам Рено де Монтобана не довелось носить, как нам, имя, связанное с морским делом.

Любитель живописи, не поняв, какое отношение фамилия Монтобан могла иметь к морскому делу, стал ломать голову над этой загадкой.

После глубоких раздумий он отказался от поисков разгадки, решив, что он чего-то недослышал и что важнее было уважать самого моряка, а не какую-то букву.