Но не успел он рассмотреть этот корсаж, как Брезил вырвал его своими мощными зубами из рук Сальватора.

Этот корсаж был частью национального костюма Урсулы.

Бросившись к собаке, которая с яростью терзала ткань, Сальватор с большим трудом отобрал его.

– Я никогда не ошибался, – сказал Сальватор. – Девочку попыталась убить женщина. И эта женщина – мадам Жерар, или скорее Урсула.

И он высоко поднял ярко-красный корсаж. А Брезил с громким лаем принялся прыгать, чтобы достать его.

Генерал стоял неподвижно, поражаясь совпадению мыслей Сальватора и его собаки.

– Видите, – продолжал Сальватор, – в этом нет никаких сомнений.

Затем, убедившись в своих предположениях, он, уложив этот корсаж обратно в комод, установил, как смог, деревянную крышку и накрыл все мраморной плитой.

Собака рычала так, словно у нее отняли самую аппетитную кость.

– Ладно, ладно, – сказал Сальватор Брезилю. – Прекрати! Ты сам понимаешь, что мы еще вернемся сюда, мой храбрый пес! Но теперь самое главное – найти гувернантку. Давай ее искать!

Собака, рыча, вышла из комнаты. Но, оказавшись на лестничной клетке, она принялась за поиски и вскоре остановилась перед последней дверью в коридоре и принялась звать на помощь.

– Вот мы и у цели, генерал, – сказал Сальватор, направляясь к двери, перед которой лаял Брезил.

А затем, обращаясь к собаке, сказал:

– Там кто-то есть, не так ли Брезил?

В ответ собака залаяла еще громче.

– Итак, – сказал Сальватор, – если полиция не занимается своим делом, придется выполнить это дело вместо нее.

Затем, обращаясь уже к генералу, добавил:

– Возьмите фонарь, генерал, и не мешайте мне.

Генерал взял фонарь. А Сальватор в это время опоясался белым поясом, который в то время являлся признаком комиссаров полиции, судейских и служащих министерств.

Потом, постучав в дверь, произнес:

– Именем короля!

Дверь открылась.

Увидев входящего в комнату человека в черном и решив из-за белого шарфа на поясе, что это – комиссар полиции, женщина, находившаяся в комнате и открывшая дверь в одной ночной рубашке, рухнула на колени посреди комнаты и воскликнула:

– Иисус! Мария!

 – Именем короля, – снова сказал Сальватор, – вы арестованы, женщина!

Та, к кому были обращены слова Сальватора и в чью сторону была протянута его рука, была старой девой лет пятидесяти – шестидесяти. В том наряде, который на ней был, она выглядела просто мерзко.

Рядом с ней Броканта показалась бы Венерой Милосской.

Она закричала от страха, а Брезил, которого ее крик, вероятно, вывел из себя, ответил тоскливым и протяжным воем.

Сальватор стал пытаться найти в окружавшей его темноте какую-то связь между этим отвратительным созданием и воспоминаниями из его прошлой жизни.

– Ну-ка, осветите эту женщину, – сказал он генералу. – Мне кажется, что я ее знаю.

Генерал направил луч света на лицо стоявшей перед ними уродины.

– Так и есть, – сказал Сальватор, – я не ошибся!

– О, мой добрый господин, – воскликнула гувернантка, – клянусь вам, я – честная женщина!

– Ты лжешь! – сказал Сальватор.

– Мой дорогой комиссар!.. – продолжала причитать старуха.

– Лжешь! – снова оборвал ее Сальватор. – Я сейчас скажу, кто ты: ты – мать Святоши.

 – О, мсье! – вскричала в испуге мегера.

– Из-за тебя одно очаровательное создание по ошибке попало в некое гнусное место и оказалось там вместе с твоей дочерью – а та там находилась вовсе не случайно, – и, оказавшись во власти твоих домогательств, будучи выдана тобой и обесчещена твоими усилиями, не смогла пережить своего позора и бросилась в Сену!

– Мсье комиссар, я протестую…

– А помнишь ли ты Атенаис? – грозно спросил Сальватор. – И не надо больше ни лжи, ни клятв!

Мы помним, что Атенаис звали дочь трубача Понроя, которую Сальватор назвал Фраголой. Если нам удастся когда-нибудь, повторяем это еще раз, проникнуть в тайны жизни Сальватора, мы, вероятно, сможем обнаружить следы того события, на которое мнимый комиссар полиции только что намекнул.

Старуха опустила голову, словно на нее скатился Сизифов камень.

– А теперь, – сказал Сальватор, – отвечай на вопросы, которые я тебе сейчас задам.