— Ваше высокоблагородие! Ваше высокоблагородие! — Один из жандармов, придерживая шашку, сбежал, почти скатился с лестницы. — Там наверху комната, книг в ней огроменное число. Я дверь приоткрыл, сквозь щелку глянул — там офицер, конногвардеец. Так я подумал, не ваш ли?

— Ну вот, — Платон Аристархович сверху вниз посмотрел на понуро замерших перед ним верзил, — а вы твердите «Не могу знать».

Дверь библиотеки распахнулась. На ее пороге в сопровождении сотника-атаманца и пары жандармов стоял полковник Лунев.

— Не двигаться с места! Положить оружие!

Офицер в конногвардейском мундире с крестом святого Георгия на груди едва не поперхнулся от столь бесцеремонного вторжения и поставил на богато сервированный столик недопитый бокал хереса.

— Потрудитесь объяснить, господа, что все это значит? — Молодцеватый офицер с нервным лицом резко встал из-за стола, хмуря брови и дергая щекой. — С кем имею честь?

Если бы полковник Лунев мог выругаться в присутствии подчиненных, он бы непременно так и сделал. Стоящего перед ним офицера он встречал совсем недавно у императора в Царском Селе, где тому, как и самому Луневу, вручали полковничьи эполеты. Платон Аристархович и прежде видел это лицо. В газетах, описывающих лихую атаку конногвардейцев на батарею пруссаков близ Каушена.

— Если не ошибаюсь, полковник Врангель? — произнес он, чувствуя, как покидает его недавнее ощущение удачной охоты. Окончательно и бесповоротно.

— Он самый. Барон Врангель Петр Николаевич. Чтобы выяснить это, не стоило врываться сюда с таким шумом, и уж тем более с этими… — Статный конногвардеец брезгливо кивнул в сторону жандармов. — В чем, собственно говоря, дело?

— Полковник Лунев, Платон Аристархович, контрразведка.

— Ах, контрразведка! — хмыкнул герой битвы под Каушенами.

— Да, контрразведка. А потому вопросы задавать буду я.

— Да уж, сделайте милость. — Врангель смерил недавнего знакомца тем непередаваемым взглядом, каким кавалеристы первой гвардейской бригады одаривали всех прочих армейских чинов.

— Что вы здесь делаете? — раздраженно бросил Лунев.

— Как видите, обедаю.

— Вы отлично понимаете, о чем я спрашиваю.

— Вот же странный вопрос. Достопочтенный Платон Аристархович, я прибыл в столицу менее недели тому назад с той же целью, что и вы. Полагаю, вы сами можете подтвердить эти слова. Семейство мое сейчас в отъезде, а потому я счел вполне уместным остановиться у полкового товарища. Как вы сами видите, Чарновского я не стесняю, а кухня у него, пожалуй, одна из лучших в Петрограде.

— Хорошо, — кивнул контрразведчик, понимая, что подобное объяснение если и не является правдой, то, во всяком случае, опровергнуть его с ходу не представляется возможным. — Вы, конечно же, рассказывали своему приятелю о нашей встрече в Царском Селе.

— Еще бы. Не всякий день государь-император вручает нам с вами полковничьи эполеты. Согласитесь, это событие, достойное красочного описания.

— Соглашусь. Еще один вопрос. Рассказывая Чарновскому о приеме у государя, вы, должно быть, упомянули, что я был удостоен его величеством отдельной беседы?

— Может, и говорил. Право сказать, сейчас не упомню, — надменно скривил губы барон Врангель. — Но вряд ли сие может почитаться военной тайной.

— Нет-нет, что вы! Не может. А кстати, когда вы последний раз видели своего приятеля?

— Не более четверти часа назад, — доставая из кармана серебряные часы и щелкая крышкой, проговорил конногвардеец. — Мы сидели, разговаривали. Вдруг он заявил, что ему нужно срочно отлучиться, и вышел.

В этот момент где-то наверху послышался глухой хлопок, затем еще один.

— Из нагана стреляют, — прислушавшись к внезапному звуку, объявил барон Врангель.

— Это уж точно. — Лунев вытащил из кармана браунинг и дослал патрон в патронник. — Петр Николаевич, прошу вас, оставайтесь здесь, ничего не предпринимайте. Чуть позже мы вернемся к нашей беседе.

Государыня-императрица пила кофе со сливками. В каком-то суеверном ужасе перед всем, что могло напомнить о ее немецких корнях, она избегала называть излюбленное лакомство «кофе по-венски», точно в этом названии могла таиться скрытая измена России. Она приказала величать напиток «кофе а-ля Кульчински», вызывая тем самым толки среди придворных и насмешки всех тех, до кого докатился слушок о чудачестве государыни.

— Ты, маменька, эту заморскую отраву зря потребляешь. — Григорий Распутин покачал головой и отхлебнул кваса. — Здоровости в ней и на грош не будет, а только для ума томление.

Императрица внимала Старцу, вздыхала, но укоренившаяся с детства привычка все же брала верх.

— Ты что же думаешь, ежели черное сверху белым прикрыть, так оно изнутри побелеет? Не побелеет. Все одно, что грязь лакать. А от того пойла иноверского и сердцебиения лихие случаются, и костям слабость, и в голове шум. Крещеному человеку такое пить зазорно. Басурманское зелье! То ли дело это, исконно наше. На вот, отхлебни.