Лунев озадаченно поглядел в неожиданно открывшийся взору коридор. По усвоенным с гимназической скамьи законам физики яркий свет должен был освещать не только коридор, но и лестницу, на которой стоял полковник. Впрочем, даже не будь он полковником, свет все равно обязан был вести себя абсолютно иначе! Но свет как-то странно игнорировал законы оптики.

«Чертовщина какая-то», — под нос себе пробормотал Платон Аристархович и, держа перед грудью браунинг, шагнул в освещенное помещение.

— Готово, ваше высокоблагородие! — донеслось из-за двери, маячившей в конце коридора. — Так сказать, добро пожаловать!

В дверном проеме появилась улыбающаяся физиономия атаманца. Тот склонился в шутливом поклоне, пропуская контрразведчика. Лунев шагнул и… замер на пороге.

Комната, таившаяся в конце диковинного коридора, была обставлена с претензией на уют, но старой, давно вышедшей из моды ампирной мебелью. «Впрочем, обивку меняли, должно быть, недавно», — автоматически отметил про себя Лунев. Посреди уютного схрона был накрыт чайный столик на четыре персоны, за ним уже сидели ротмистр Чарновский и Конрад Шультце, которому, по мнению контрразведчика, следовало бы сейчас лежать без чувств.

— Присаживайтесь, Платон Аристархович. Заждались уж, — тоном любезного хозяина пригласил Чарновский. — Только окажите любезность — отдайте свой пистолетик. Если что, вы все равно воспользоваться им не успеете, а как по мне, пороховой дым портит букет вина. Сережа, примите у его высокоблагородия браунинг.

Лунев недобро глянул на протянувшего руку атаманца.

— Предательство!

— Ничуть, — все тем же любезным тоном прокомментировал конногвардеец. — Вспомните урок фехтования: «Обозначаете угрозу, затем отступаете, заставляя противника сделать шаг вслед за вами. Открываете ему сектор для атаки, провоцируете, затем навязываете темп. Контратака! Туше!» Я же говорил вам: фехтование было бы великой наукой, ежели не было бы изысканным искусством. Но полноте, — Чарновский смахнул с лица любезную усмешку, — присаживайтесь к столу, Платон Аристархович, у нас есть о чем поговорить и кроме фехтования. Сергей, вы тоже присаживайтесь.

— Ну, я там наверху уже малехо перекусил…

— Если вы полагаете, господа, что я соглашусь сотрудничать с вами, то смею заверить, вы глубоко заблуждаетесь. Кроме того, не забывайте — и в доме, и вокруг дома жандармы, меня хватятся через несколько минут. Ваш клеврет подтвердит, что как минимум два человека видели, как я заходил на кухню, а стало быть, максимум через полчаса жандармы перевернут винный погреб вверх дном и найдут ваше убежище.

— Я бы на это не рассчитывал, — покачал головой Чарновский. — А впрочем, если хотите, мы можем подняться наверх. Может, это облегчит нашу дальнейшую беседу. Прошу вас. — Ротмистр поднялся из-за стола и повернул голову к Шультце: — Ну что, дражайший кузен, желаете пойти с нами?

— Это ни к чему. Там я числюсь в отъезде, кроме того, мне еще необходимо подготовиться к выходу «на бис».

— Ну что ж, «месье Тарбеев», не смею мешать, счастливо оставаться!

— И вам удачи, дорогой куманек!

Маленький паровоз, точная копия настоящего, выпустил из трубы облачко дыма и загудел, двигаясь от станции. Крошечный начальник станции с толстым брюхом и гвардейскими усами выкатился из домика проводить отъезжающий состав. Цесаревич Алексей повернул рычаг на малюсенькой стрелке, и паровоз, надсадно пыхтя и стуча колесами на стыках, потащил шесть вагонов на усаженный искусно сделанным и деревцами пригорок.

— Ишь ты, как настоящий! — поделился своими наблюдениями один из мальчишек, сидевших рядом с августейшим хозяином железной дороги.

— А как через мост переезжать будет, так ход скинет, — пообещал другой, чуть постарше, очень похожий на первого.

— Вот бы так ероплан запустить, — указывая на висящую под самым потолком копию «Ньюпора», вздохнул первый мальчуган.

— Думай, что говоришь! — громоздкого вида мужчина в форме нижнего чина гвардейского экипажа отпустил мечтателю шутливую затрещину. — Тебе ж только дай, враз изломаешь тонкую вещицу.

— А и вправду, хорошо бы запустить. — Цесаревич поглядел на паривший над головой аэроплан с неясной грустью в больших серо-голубых глазах.

— Помилосердствуйте, Ваше Императорское Высочество. Куда ж ему лететь? — Матрос Деревенько, отец обоих приятелей наследника престола, состоящий при нем дядькой, развел руками. — Нешто такая забавина — птица, чтоб в небе парить?

— А я бы хотел полетать. — Длинные, чуть загнутые ресницы цесаревича Алексея опустились и опять взметнулись, словно птичьи крылья.

— Ваше высочество! Алексей Николаевич, милый! — пробасил Деревенько. — На что оно вам? А если, упаси бог, зашибетесь?

Император, прогуливавшийся с супругой неподалеку по застекленной галерее зимнего сада, с укором покачал головой.

— Не стоило ему лишний раз напоминать об этом.

— Но ведь это правда, Ники. Болезнь смертельно опасна. О ней нельзя забывать ни ему, ни нам.

— Это невозможно забыть, — нахмурился государь. — Это испытание господне больнее всех прочих. И все же, как мои отец и дед, я не желаю, чтобы наследник российского престола рос неженкой, опасающимся всякого дуновения ветра. Я не ведаю, отчего воля Господа столь жестока ко мне, почему столь тяжек жребий, которым он наделяет Россию. Однако будущий государь должен принимать этот жребий со стойкостью и твердостью духа.