26.02.

Мои опасения в отношении космонавта Буданова усиливаются. Наблюдаются отсутствие аппетита, бормотание, напоминающее бред. Лыков также ведет себя неадекватно. Строит неосуществимые планы спасения, называя их «побегом из Шоушенка». Иногда – «из Алькатраса».

Ну что ж… Примерно этого я и боялся. Прочесть о себе какую-нибудь гадость. Впрочем, это как раз ерунда. Каким бы психом я ни был тогда, сейчас я вполне нормальный. Страшнее другое. Я представляю себе трех человек, которые час за часом, день за днем, месяц за месяцем проводят в крохотном помещении, совершая короткие вылазки только для того, чтобы справить естественную нужду. Правда, про нужду в журнале ничего не говорится. Не исключено, что мы справляли ее под себя.

Следующая запись выделяется на фоне предыдущих. Почерк тот же, те же колечки и завитки букв, те же подчеркивания над буквой «ш» (видимо, чтобы не спутать с «лл»). Но создается впечатление, что капитан Николаева заносила запись в журнал в страшной спешке, впопыхах. Строчки прыгают, наползают одна на другую. Раньше ничего подобного не случалось.

27.02.

Нарушая мной же установленный режим, спала сегодня дольше обычного. Проснувшись, не нашла на борту ни Буданова, ни Лыкова. При осмотре корабля обнаружилась пропажа двух «взрослых» скафандров. Приняла решение отправиться на поиски.

Дальше на линованном листе красуется жирная клякса, после которой следует еще более неряшливая приписка:

Приняла решение не покидать борт. Вероятность успешных поисков мала. Ожидаю возвращения мужчин. Заняла пост у иллюминатора.

«30.02» – с такой даты начинается следующая запись. Это сразу настораживает меня. Раньше капитан Николаева не позволяла себе таких больших перерывов. Да и почерк меняется: на смену ровным, аккуратным прописным буквам пришли крупные, печатные, написанные небрежно, кое-как. В пещере вдруг темнеет, видимо, разлетелась одна из стаек светлячков. Случается иногда. Но я не могу позволить себе ни на минуту оторваться от журнала. Подняв тетрадку так, чтобы на лист попадало как можно больше света, начинаю медленно, щурясь, читать.

Нас осталось двое. Буданов погиб.

Журнал падает из моих рук.

В ушах стоит странный звон, точно где-то рядом лопнула тонкая струна. Перед глазами – легкая рябь. Тело застыло, точно парализованное. Гулко раздаются в голове страшные простые слова, накорябанные кое-как на листе бумаги: «Буданов погиб».

Проходит, наверное, минут пять, прежде чем ко мне снова возвращается способность соображать. И тут же на смену мертвому оцепенению в голове приходит птичий базар.

Как. Я. Мог. Погибнуть?! Ведь я жив! Я жив! Я жив?.. Тьфу, что за глупости. Конечно, я жив! Кто-то же сидит сейчас, мутными глазами таращась в пустоту.

Или я – не я? Или погиб не я? Может, это ошибка? Описка? А может…

Может, я вовсе и не Буданов?

С трепетом хватаю бортовой журнал и судорожно, влажными от пота пальцами начинаю перелистывать странички. Прочесть все, до конца. Найти зацепку. Разобраться. Я должен разобраться.

Вот уже нужная страница. Быстрее-быстрее…

И тут журнал, точно подхваченный порывом ветра, выскакивает из моих рук и взмывает в воздух.

Я вскакиваю, пытаясь поймать тетрадь. Это Алекс.

Он подкрался сзади. Воспользовался тем, что я был весь погружен в чтение.

Убегать Алекс даже не пытается. Вертится в паре шагов, дразнит меня, то опуская руку с журналом, то опять поднимая, то подбегая, то отскакивая. При этом противно хихикает, чем еще сильнее распаляет мой гнев.

– Отдай! – пытаюсь настигнуть негодяя. Куда там. Вертлявый, как черт. А у меня раны не зажили до сих пор, и перед глазами туман.

– Отними, – отвечает Алекс со смехом и ловко уворачивается от моего неуклюжего выпада.

– Отдай! – я теряю последние остатки самообладания.

– Отними, – повторяет мне Алекс, юрко прыгая, размахивая журналом перед самым носом и тут же отскакивая в сторону.

Проха и Лада, которые направлялись к озеру, остановились. Наблюдают. Ну да, конечно. Зрелище важнее хлеба. И рыбы. Помогли бы лучше…

А мы кружимся на узком пятачке, точно в танце. Пируэты следуют один за другим. Уступать никто не хочет. И, точно заклинание или припев, в строгой связке с танцем звучат одни и те же два слова: «Отдай-отними, отдай-отними».

– В последний раз говорю, Лёшенька, отдай, – шепчу я, вкладывая в предпоследнее слово всю злость и обиду. Всю желчь и всю ненависть к этому человеку собираю я вместе и помещаю в одно слово.

Сработало. Среагировал. Ох, как мы покраснели. Алекс ненавидит, когда его называют «Лёшенькой»? Отлично. Пусть рассвирепеет и потеряет контроль над собой. А заодно… Поднимаю с земли увесистый камень. Пора решить нашу проблему радикально. Убить Алекса. Или он, или я. Эти пещеры тесны для нас двоих.