— Джеймс? — окликнул снаружи человеческий голос, — Джемми? Куда ты подевался?

— Извините, Профессор, — смутился Джеймс, — но меня срочно вызывают.

Он подполз к приоткрытой двери сарая, кое-как протиснулся в щель и крикнул по-человечески:

— Да.

— Нам бы следовало приоткрыть дверь пошире, — раздраженно заметил Профессор — Джеймс сильно вырос.

— Ну и поче му же он не ходит? Лет ему более чем достаточно. Когда я был в его возрасте, у меня уже были внуки.

Кролики и оленихи захихикали.

— Урок закончен, — сказал Профессор и яростно взглянул па Кроуфута Крота, — Ты и твоя теория Большого взрыва! Почему бы тебе лучше не раздобыть микроскопы для семинара по биологии?

— Под землей они как-то не попадаются, — рассудительно заметил Кроу. — Честно говоря, я даже не знаю, как они выглядят. Вы можете описать мне микроскоп в математических терминах?

— Е равно эм-цэ квадрат, — отрезал Профессор и вышел, кипя негодованием.

При таком его настроении ученикам еще сильно повезло, что он их распустил, а не устроил экзамен и не повыносил всех до единого.

Профессора беспокоил Джеймс Джеймс Моррисон Моррисон, которому было уже больше двух лет, а он все еще не умел говорить на человеческом языке и даже ходить. Не в силах отделаться от смутного чувства вины и желая разобраться в своих чувствах, Белый Крыс пошел на берег утиного пруда.

— Вот я и один, — сказал он себе.

Подплывших из любопытства диких уток он начисто игнорировал. Любому известно, что эти несчастные кряквы абсолютно неспособны воспринимать драматические монологи.

— Мудрость не скована жесткими рамками, она ласковым дождем падает на нас с небес, и кто мы такие, сосуды скудельные, чтобы противиться ангелам? Я только и хочу, Джеймс, чтобы ты меня помнил. Этот день называется День отца. Тот, кто проживет его, будет ежегодно давать пир своим соседям. Старики забывают, но не лучше ли безропотно сносить пращи и стрелы безжалостной судьбы?

И он завел нечто среднее между ворчанием и песней:

Заметно воспрянув духом, Профессор вернулся в Большую красную школу и начал готовиться к первой лекции по новой математике.

— Ноль, — сказал он себе — Один. Десять. Одиннадцать. Сто. Сто один.

Это он считал в двоичной арифметике.

Тем временем Джеймс Джеймс Моррисон Моррисон закончил свой ланч (салат из курицы, ломтик хлеба с маслом, апельсиновый сок и молоко) и находился на втором этаже у себя в постели, вроде бы погруженный в дремоту, но в действительности беседуя с принцессой, удобно пристроившейся у него на груди.

— Я люблю тебя, — сказал Джеймс, — но ты считаешь это само собой разумеющимся. Все вы, женщины, одинаковы.

— Это потому, Джеймс, что ты любишь все подряд.

— А разве не так следует поступать?

— Конечно же нет. Разумеется, каждый должен любить меня, но уж никак не все подряд. Это меня унижает.

— Принцесса, а ты действительно бурмесская принцесса?

— Ты вроде бы говорил, что любишь меня.

— Но я случайно узнал, что ты родилась в Бруклине.

— Политика, Джеймс, политика. Папа, который служил адмиралом, был вынужден бежать. Он едва успел закинуть в сумку несколько рубинов и через какие-то часы оказался в Бруклине.

— Но почему же именно Бруклин?

— Самолет был захвачен террористами.

— А что такое рубин?

— Спроси у своего Профессора, — отрезала принцесса.

— Ага! Ревнуешь. Ревнуешь. Я знал, что поймаю тебя.

— Так кто же кого считает само собой разумеющимся?

— Я. Сдвинься с горла, принцесса, я совсем не могу дышать.

— Ты мужская шовинистическая свинья, — сказала принцесса, неохотно подвигаясь, — Я для тебя не более чем сексуальный символ.

— Слушай, а почему бы тебе не вступить в мисслеггорновское движение «Свободу курицам»?

— Мне, сэр? Да что у меня общего с курицами?

— Я заметил, что ты прекрасно расправилась с моим куриным салатом. И не притворяйся, пожалуйста, что не понимаешь, о чем я. Я видел тебя на столе, когда мама загружала посудомойку. Мне показалось, что майонез совершенно кошмарный.