— Он мой лучший ученик, — признался скупой на похвалу Белый Крыс. — Но чтобы быть уверенным, что он когда-нибудь поступит в Раттере, с ним еще надо работать и работать.

— Ох, Джемми, ты снова свалился в пруд.

— Да, — сказал скромный герой.

Эта ночь прошла для Джеймса беспокойно. Он не переставал скорбеть об убитом Джордже, и в мозгу у него никак не укладывалось полное отрицание скаутмастером собак. Ведь сам он их любил, как любил и всех живых существ.

— Есть хорошие собаки, и есть плохие собаки, — убеждал он сам себя. — И мы не должны судить о хороших по плохим. Сеньор Кролик мог, конечно же, ошибаться, но, с другой стороны, как может ошибаться скаутмастер?

Это все вопрос категорического императива. Хорошие поступки ведут к хорошим результатам. Плохие поступки ведут к плохим результатам. Но могут ли хорошие поступки вести к плохим результатам или плохие к хорошим? Мой отец смог бы ответить на этот вопрос, но черти бы меня драли, если я спрошу его на его языке. Он не желает говорить на нашем.

Тут его начали раздражать глухие вскрики летучих мышей. Голоса животных значительно выше потону, чем человеческие, и то, что кажется человеческому уху тонким писком летучей мыши, представляется уху, привыкшему к голосам животных, чем-то вроде гудения басовой струны. В этом одна из причин, почему люди не умеют общаться с животными.

Джеймс подошел к окну.

— Хорошо, хорошо! — крикнул он. — Вламывайся, если так уж приспичило.

Один из мышей притрепыхал к жалюзи и повис на них.

— Чего это ты, старик, вроде как не в себе? — пророкотал он, — Какая тебя муха укусила?

— Ты не мог бы хоть чуть-чуть потише? Хочешь весь дом разбудить?

— А они нас не слышат.

— Я-то тебя прекрасно слышу.

— Не понимаю, как это выходит? Редко кто из людей может нас слышать.

— Не знаю уж, но я могу, а вы развели тут такой тарарам, что мне и не уснуть.

— Прости, старик, но иначе мы просто не можем.

— Почему?

— Ну, во-первых, мы ночной народ, это ты знаешь?

— Да, а во-вторых?

— А во-вторых, мы плохо видим.

— Крот Кроу тоже ничего не видит, но он же не орет диким голосом.

— Да, но ты учти, старик, что Кроу работает под землей. Ему не надо беспокоиться о деревьях, сараях и всякой такой белиберде. А мы не можем себе позволить во что-нибудь врезаться. УГА [140] тут же пришлет комиссию, и кто-нибудь непременно потеряет лицензию.

— Но шум-то здесь этот при чем?

— Это наш сонар.

— А что такое сонар?

— Радар-то ты знаешь?

— Да.

— Сонар это такой звуковой радар. Ты кричишь, слушаешь эхо и точно знаешь, где что находится.

— Просто при помощи эха?

— Ну наконец-то дошло. Может, хочешь и сам попробовать? Давай. Только подожди, чтобы без жульничества. Закрой глаза и не подсматривай. А теперь делай сонар.

— А что я должен кричать?

— Все, что угодно.

— Уихакен! — заорал Джеймс, мыш болезненно сморщился.

— Я слышал три эха, — доложил Джеймс.

— И какие же они были?

— Уихакен.

— Это большой сарай.

— Вихакен.

— Коптильня.

— Уихаке.

— А это толстый дуб. Ты быстро учишься, старина. Потренируйся, и все получится. Нам-то это не помешает. Никто из нас не использует названия городов, кроме одного тронутого с юга, который все время кричит «Карлсбад».

А потом Джеймс влюбился. Это была сумасшедшая, всепоглощающая страсть к наименее подходящему для любви объекту. Исполняя предсмертную волю Джорджа Сурка, он пошел на тот треугольник попросить свинью Полу уважать установленные границы — и влюбился в нее с первого взгляда. Пола была то ли белая с черными пятнами, то ли черная с белыми (польско-китайская порода) и очень толстая. И все же Джеймс обожал ее, что привело в отчаяние всю Большую красную школу.

— Щенячья любовь, — фыркнул Профессор.