Когда он снова открыл глаза, рядом с ним лежал парень с «конским хвостом». Голова запрокинута, затылок в водосточной канаве, парень громко храпел, впереди на штанах большое мокрое пятно, майка разодрана, кожаный нагрудный карман наполовину оторван. Де Лоо попытался встать, уцепившись за нижний край висевшей на фонарном столбе мусорной корзины, но дно оторвалось, и на него посыпались пустые пивные банки, перемазанные бумажные тарелки и надкусанное яблоко, а по тротуару на него медленно надвигался амбал с печным украшением над головой, оглядываясь по сторонам в поисках жертвы. Его длинная тень напоминала известный колосс античных времен перед входом приплывших в конечную гавань кораблей, и Де Лоо, передвигаясь на пятой точке, сполз поскорее с тротуара, укрывшись среди машин. На поясе лежавшего без сознания парня зазвонил мобильный телефон.

Примчались большие зелено-белые патрульные машины с отрядами полицейских, и те забрали последних драчунов, Эмиля тоже нигде не было видно. Несколько скрюченных фигур ползало со стонами между осколками стекла и ножками поломанных стульев и табуретов; Де Лоо ощутил чью-то ладонь на своей руке, он встал на колени, почувствовав, что кто-то тащит его между бамперами машин на себя. Он услышал, как тяжелая керамическая плита с грохотом проломила крышу одного из ментовозов, и увидел еще, как несколько полицейских бросились с дубинками наперевес — те вспыхивали в отблесках лучей светящейся вывески — и ворвались внутрь заведения.

Женщина что-то сказала, но он не понял что, однако подчинился ей и не сводил больше глаз с ее мелькающих икр, боясь потеряться. Но она шла очень быстро, слишком быстро для него, и он остановился, потирая лицо руками. Улыбнувшись, она подхватила его под руку и потащила в сторону от магистрали. Перед подъездом, слабо освещенным только табличками с фамилиями возле дверных звонков, он опустился на коврик, прислонился к двери и закрыл глаза. Он почувствовал себя совсем плохо и принялся хватать ртом воздух.

— Как тебя зовут-то? — пробормотал он.

Маленькая собачонка лизала его пораненную руку.

Тишина. За кустами на дамбе вдоль канала бесшумно скользил по воде прогулочный пароходик «Белого флота» [37] в полной темноте и без пассажиров. Двое кельнеров носили подносы, уставленные пустыми бокалами и пепельницами, на камбуз, а с поручней свисали вниз гирлянды цветов, волочась по воде. Нос судна бесшумно разрезал поблескивавшие волны, разбегавшиеся от пароходика в обе стороны к берегам, и как бы ни были ярко освещены столики, как ни сверкали плафоны на потолке салона, золотившие черно-зеленые массы воды, в находившейся наверху застекленной рубке рулевого было темно, несмотря на то что зачастую она впритык проходила под арками мостов, и присутствие рулевого выдавал только огонек его сигареты.

Два священника прохаживались, куря сигареты, взад и вперед перед больницей, огромным, погруженным в темноту зданием в форме куба. На скамейке перед приемной по оказанию неотложной помощи сидела в ожидании беременная женщина в атласном халате, который, по-видимому, уже не сходился у нее на животе. Она раскинула руки влево и вправо по спинке скамейки, а щуплый мужчина рядом с ней вкладывал ей в рот через равные промежутки времени картофельные чипсы из пакетика от «Макдоналдса». Она жевала с закрытыми глазами, тихо постанывая, а когда он собрался вытереть следы майонеза с ее подбородка, схватила его палец зубами и облизала его.

Трава на дамбе была густой и сухой, она доставала до нижних веток берез с тонкими желто-бурыми стволами. Остатки прошлогодней коры свисали, как лохмотья свадебной фаты.

Мусорные бачки были переполнены, посреди дороги стояла тележка из супермаркета, полная пустых бутылок и смятых жестяных банок из-под фанты и пива; на берегу лежали люди, разговаривали вполголоса, где-то торчало поднятое колено, а где-то слышалось звяканье женских браслетов, доносился легкий запах марихуаны.

— Туда, — сказала Люцилла и показала на молоденькую, растушую у самой воды акацию, на ветвях которой висел ее рюкзак и старые бундесверовские башмаки. — С этим деревом я дружу.

Маленькая собачонка убежала вперед; вытянув шею и подогнув лапу, она заняла выжидательную позицию, почуяв лебедей, спавших под шатром из ветвей плакучей ивы. Их тихое шипенье раздалось как угроза в ночи, казалось, с тишины сдирают кожу, и тогда женщина обернулась.

— Бинго? Иди сюда! Ну давай, быстро…

Но песик не послушался, зарычал, и только когда она тряхнула дерево и зашуршал пластиковый пакет, оглянулся и пулей кинулся к ней, подпрыгнул кверху и на лету схватил маленькую сосиску, которую она ему кинула.

— Хочешь есть?

Де Лоо отрицательно покачал головой, опустился на траву и прислонился к дереву, к шершавой коре. Акация практически уже отцвела, но от нее еще исходил сладковатый, немного дурманящий запах, и он посмотрел на небо над каналом. И хотя не было ни облачка, звезд тоже не было, а месяц светил где-то у него за спиной, вероятно, из-за больницы, окна которой стояли открытыми. Слышно было, как попискивают аппараты, один раз раздался жалобный стон, долгий такой протяжный звук. Может, там кто знал, что это его последнее лето, и Де Лоо закрыл на мгновение глаза и осторожно пошевелил рукой, раны начали подсыхать, в каждом кончике пальца пульсировала кровь.