— Называется высокое немецкое качество. Можно забыть про это. Придется завтра опять шлепать в отдел социального обеспечения. Они же не… Слушай, а, собственно, как долго я их ношу?

Бородатый обернулся, поднял брови и протянул дрожащие пальцы в угол.

— Э-э, вот те на! Глянь-ка… Это же наша еда на колесах! Клаппу, кем мне быть, тебя-токак сюда занесло, живчик ты наш неугомонный? Все норовишь поближе к борделю, а? А этот шнапс чей, может, бесхозный?

— Привет, Кулле! — Клапучек, ухмыляясь, сдвинулся вбок, и оба собутыльника, бросив быстрый взгляд на хозяйку у стойки, уселись за стол. Постриженный наголо Атце зажал руки, не снимая перчаток без пальцев, между коленями и робко кивал, глядя на всех по очереди. Воспаленные веки, порезы от бритья среди пробивающейся щетины.

Купле, с грязным пластырем над бровью, положил локти на стол и уставился на стопку водки, стоявшую на подносе среди мокрых следов от стаканов.

— Ах, как ейздесь одиноко… Вы что-то празднуете здесь, а?

— Это все мои коллеги по работе, — сказал Клапучек. — Вот это — наш повар, этого зовут Бернд, а это Гарри…

Второй втянул носом сопли и протянул руку к пачке сигарет, сдвинув большим пальцем капюшон со лба; ноготь на пальце был сине-черным. Эмиль тут же отобрал у него пачку.

— Стоп, стоп, дружище. Мы так не договаривались.

— Ах, не-е? — Кулле хмыкнул. — А жаль. Что ж так?

Хозяйка приблизилась к столу, скрестила руки на груди и выпятила губки. Позади нее стояло несколько верзил с киями в руках, вытягивая шеи, они глядели ей через плечо на сидящих за столом.

— Эти двое здесь не обслуживаются, всем ясно? Запрет на посещение заведения.

Она указала пальцем на дверь, и Клапучек кивнул.

— Хорошо, хорошо, Рената. Я их выведу. Но по одному-тостаканчику можно? Чтобы они тоже разок с нами выпили? Будь человеком. У меня сегодня день рождения.

Верзилы с бильярдными киями подступили ближе, запах дешевого одеколона усилился. Золотые цепочки, «тюремные слезы» [35] , цветные воротнички рубашек поверх тонких кожаных курток. Солнечные очки в густой шевелюре. Хозяйка обвела всех взглядом, посмотрела на пустые стаканы.

— Ну хорошо, — сказала она наконец. — Только по одному. А потом я хочу видеть только их спины.

Она прошла к стойке, а Кулле и Атце подняли руки к лампе, захлопали в ладоши; от перчаток полетела во все стороны пыль. Де Лоо задохнулся и уже дышал ртом.

Гарри вытянул у Клапучека зажатую промеж пальцев купюру и поднялся из-за стола. Он слегка покачивался, водка опрокинулась, когда он потянул поднос к себе, и Кулле крепко вцепился ему в рукав.

— Нет проблем, старик. Вообще никаких проблем… — Он медленно поднимал поднос, пока вместо лица не стал виден только коричневый пластмассовый круг с бородой под ним. Послышалось смачное втягивание губами пролившегося на поднос зелья. Его дружок только облизывался.

Гарри направился к стойке, а Кулле с блаженным стоном опустился на свое место. Черные глаза под лохматыми бровями заблестели, и он склонил голову набок, сложил руки перед грудью, как собака лапы, когда делает стойку, и уставился на Эмиля просительным взглядом. Тот поморщился. Но все-таки вытащил из своей пачки одну сигарету «Marlboro» и кинул ему через стол.

— Признавайтесь, может такое быть, что одному из вас пора менять подштанники?

Атце вытянул губы, постучал себе пальцем в грудь и так энергично затряс головой, что его необыкновенно длинные мочки ушей запрыгали. Но его дружок утвердительно кивнул головой.

— Катетер прохудился… — Он облизал сигарету по всей длине. — Послушай, кок. Ты меня слышишь? В твоих голубцах на прошлой неделе было маловато тмина, если позволишь сказать. У них был вкус мокрой мочалки. Честное слово. Что касается капустных голубцов, я большой спец. Нужно класть тмин, и притом не жалеть его. Скажи, Атце, ведь так?

— Чего спрашивать, ясное дело.

Эмиль, мешая карты, наморщил брови.

— Да что ты знаешь про мои голубцы? Разве ты наш клиент, или как?

— Да нет, нет, конечно, — быстро сказал Клапучек. — Это так, из благотворительности…

Бернд взял со стола карты, пролистнул их веером. Дряблое лицо, печальный взгляд.

— Как только представлю себе мокрые штаны, мне сразу дурно делается, — буркнул он себе под нос. — Мой младший брат тоже страдал недержанием мочи, ему было уже четыре года или что-то вроде того, а он все писался в штаны. И моя мать однажды сказала при всех: «Ну погоди, если ты еще хоть разтакое сделаешь, мы отрежем тебе пипку». И все за столом повторили за ней хором, словно эхо: «Отрежем пипку! Отрежем пипку!» Он так напугался, что долго ходил сухим.