В квартире Де Лоо открыл балконную дверь и все окна и включил бойлер. Он разбил спекшийся в комки в старой пластиковой банке чистящий порошок и поискал губку. В изгибе трубы под раковиной он нашел щетку и, отчистив ванну, сполоснул ее и оставил наполняться водой; фыркая и обдавая его паром, горячая вода заструилась из широкого крана, а он открыл запотевший стенной шкафчик с зеркальной дверкой, извлек оттуда ароматическое масло для ванны и поставил рядом с мыльницей.

Потом прошел в гостиную, где работал телевизор, а собачонка грызла на софе угол кожаной подушки. Люцилла стояла на балконе и смотрела вниз. В фонтане на Урбанштрассе журчала, стекая из верхней чаши тоненькими струйками, вода, сверкая в лунном свете, словно нитки жемчуга.

— Красивая квартира, — сказала она, не оборачиваясь. Положив руки на парапет, она стояла и чесала одну ногу другой, потом кивнула в сторону телевизионной башни по ту сторону крыш. — Там наверху крест, ты это знаешь? Его никто не видит, во всяком случае, ни один берлинец. Но он там, пусть и невидимый. Большой сияющий крест. — Она повернулась к нему. — Ты хоть раз его видел?

Свет уличного фонаря проникал снизу до балкона и просвечивал сквозь ее платье. Он подошел к ней, встал вплотную сзади, положил свои руки рядом с ее и тихо спросил:

— Где? — Его подбородок коснулся ее макушки, волосы пахли чем-то кислым, возможно, старым тальком, большими пальцами он провел по ее мизинцам. Но она откинула голову назад, прижалась к его груди и сказала:

— Только, пожалуйста, не сейчас! Только днем, когда светит солнце… Ты не угостишь меня чаем?

Она увернулась от него, хотя слегка и прильнула к нему, и он отправился в кухню, налил воды в чайник и открыл кухонную полку. Там лежало только несколько засохших серых листьев мяты, сахарница тоже была пустой, и он снова выключил плитку, поглядев на угол дома.

— Мне надо ненадолго выйти. Последи за ванной.

Люцилла сидела, скрестив ноги, на ковре, смотрела, не отрываясь, на экран и крутила цигарку.

— Здесь живет женщина, так? — Она сплюнула крошки табака с языка, а он помедлил с ответом, громыхая посудой.

— Жила, — сказал он и закрыл дверь.

Во дворе, за зарешеченным окном художницы, горела свеча на блюдечке, и он услышал тихие звуки музыки, соната. Скрежет поцарапанной пластинки был громче рояля. Кругом все погрузилось в темноту, в заднем доме уже все спали, и он, перескакивая через две ступеньки, следил за тем, чтобы не наступить на отстающие и хлопающие металлические полоски на ступенях лестницы.

В своей квартире он сложил в пластиковый пакет все, что было у него в холодильнике и на полках: хлеб, упаковку нарезанного сыра, различные сорта чая; вымыл и заклеил пластырем свои израненные пальцы. Потом подошел к окну, взглянул наверх, на окна пятого этажа в переднем доме, зажмурил глаза и сделал глубокий вдох. В кухне там никого не было, только отражался в верхних стеклах месяц, мертвые блики над кончиками тополиных ветвей.

Опять во дворе, он услышал шорох и возню в мусорных бачках. Под крышкой следы зубов на толстых пластиковых упаковках, зловещая ухмылка серой полукруглой пасти по краю пакета, а когда он снова открыл дверь на пятом этаже, залаяла собака и закричала Люцилла. Какой-то визгливый крик, словно плач ребенка, и он, оставив пакет в прихожей, открыл дверь в ванную.

Густой туман от пара, Бинго, передние лапы на краю ванны, смотрел на него, повернув морду. Женщина сидела в воде, запустив пальцы в волосы, которые странным образом почему-то склеились, имели вид черной, как деготь, массы, не то ила, не то еще чего-то тягучего, из чего она никак не могла вытащить растопыренные пальцы.

— Что это такое? Что за дурацкий шампунь ты мне подсунул? Глаза ест как, как… скипидар. Я сейчас с ума сойду!

Он кивнул, пошел в кухню и вернулся с пластиковой бутылочкой в руках.

— Ты что же, не прочитала этикетку? Сиди тихо! — Обхватив ее за подбородок, он выпустил длинную струю моющего средства ей на голову. — Это же была ароматическая жидкость для ванны.

— Я только на цвет посмотрела, — жалобно сказала она. — Мой шампунь в Польше точно такой же…

Он промыл ей волосы, сполоснул их ручным душем; вода окрасилась в серый цвет, а она отфыркивалась, откашливалась и подставляла ему лицо с зажмуренными глазами.

— Глаза тоже! — Он протер уголки глаз кончиком полотенца. Потом намылил ей волосы еще раз, на сей раз березовым шампунем, и стал с силой втирать шампунь в кожу, массируя голову, а она строптиво сопротивлялась. При этом она со свистом втягивала носом воздух, а шея и плечи покрылись гусиной кожей, когда он кончиками больших пальцев промывал ей уши.

Пока шампунь оказывал свое целебное воздействие, он взял махровую варежку и намылил ей плечи и спину. Наклонив голову и сложив руки между колен, она молча позволяла ему все; пожалуй, только притворно раскачивалась сильнее, чем нужно, когда он тер ей позвоночник, а соски, касавшиеся поверхности воды, заполнившей ванну, вычерчивали в это время маленькие островки в мыльной пене. Затем она скрестила руки на затылке, и он вымыл ей шею и подмышки, взял ее за кончики пальцев, которые уже отмокли, став мягкими и сморщенными, вытянул ее руки и намылил их. Снова окатил душем и спросил, глядя на ее бок.