Правда, улыбку свою на полтона убавил, задрал подбородок и молча кивнул в знак приветствия. При этом он на мгновение закрыл глаза. С маленьким букетиком роз, скрученных медной проволокой, и белым маком в одной руке и двумя папками в другой, он переступил порог и прошел мимо Де Лоо в квартиру. Как зеленое зерно среди старых пожухлых, как золото, блеснувшее в грязи.

— Ах нет! — воскликнула фрау Андерсен помолодевшим голосом, в котором было чуть больше надежды, чем обычно. — Это мне? Нет, право, в этом не было никакой необходимости!..

— Ну конечно, — услышал он его ответ. — А когда в этом есть необходимость, тогда, значит, уже поздно, как говаривал мой дядя.

Де Лоо закрыл дверь и прошел сквозь облако аромата его туалетной воды назад в комнату. В глазах старухи, которая теперь сидела в плетеном кресле с прямой спиной, светилось беспокойство. Она успела немножко мазнуть себя помадой по тонким губам. Мужчина сел на его место.

— Вы знакомы? — спросила фрау Андерсен, держа цветы на коленях, и Де Лоо кивнул в тот самый момент, когда другой отрицательно покачал головой. И наморщил после этого вопросительно брови.

— Разве?

— Мы уже встречались однажды. На лестничной клетке.

— Ах да, верно, — сказал он и повернулся опять к художнице, постучав пальцем по журналу. — Ну, как? Довольны? Хорошо получилось, не находите? Фотографии, правда, немного отдают в синеву, но что поделаешь… Не все в наших силах. Как-никак два разворота, тут уж не до жалоб.

Старуха положила цветы на пол.

— Я просто не знаю, как вас благодарить, — сказала она. — Такая комплиментарная статья! Если бы об этом узнал мой отец. Это, вероятно, ввело вас в расходы, сама публикация? Я имею в виду, глянцевая бумага, цветная печать…

Мужчина засмеялся.

— Напротив! Я еще гонорар с них получу, если они, конечно, заплатят. Но вообще-то это солидный журнал. Кое-кто очень даже удивится. А те, что в галерее на Фридрихштрассе, будут еще кусать себе локти, что отказались от ваших картин.

На поникшем лице художницы появилось слабо выраженное разочарование; только что радостное, сияние голубых глаз утратило вдруг свою жизнерадостность.

— Ах, вот как? Они так поступили?

Но Россе махнул рукой.

— Да бог с ними, какое это имеет значение. Они все равно хотели пустить вас по дешевке. Немного мошенничества в этом деле всегда присутствует. Триптих в огненных тонах за какие-то злосчастные три тысячи! Еще и каталог мы тоже должны были сами оплачивать. Я хочу сказать, кто же мы тогда для них? Нет, я нашел кое-что получше. Действительно потрясающая вещь.

Небольшая заминка, быстрый взгляд краем глаза в сторону Де Лоо, но тот взял с полки нож, которым она обычно резала холст, и уселся на вращающийся стул перед секретером. Обтерев лезвие о штанину, он взял с подоконника яблоко и принялся его чистить. Россе тихонько прищелкнул языком.

— Тауенциенштрассе [38] , — сказал он наконец, как бы выкладывая козыри на стол, и фрау Андерсен, которая почти уже поднесла стакан ко рту, снова опустила его на стол. Она недоверчиво покачала головой, а он подтвердил сказанное кивком головы.

— Нет, правда? Когда же я была там в последний раз… Бог ты мой. — Она вздернула брови. — Знаете, что там было раньше? До войны, до бомбежек, имею я в виду. Там стоял дом моего отца, наше семейное гнездо, так сказать. Моя детская, книги, мои ранние эскизы — все осталось под руинами. Тауенциен, 12.— Она прикрыла рукой рот. — Если мне удастся там выставиться… — вымолвила она сквозь пальцы, которые опять дрожали. — Это будет как бы…

Россе разломил печенье пополам, отправил половинку в рот.

— Да, — сказал он, жуя печенье, — это будет как возвращение домой, Лия. Именно так это и надо рассматривать.

Она долго смотрела на кожицу, которую Де Лоо прозрачной спиралью срезал с яблока, но, казалось, ничего не видела. Когда она закрыла глаза, из-под век выкатились слезы, она вытерла их рукавом халата. Потом взяла стакан обеими руками и отпила немного лимонада; послышался громкий, твердый звук, словно она глотала комки, застрявшие в горле.

— Да, знаете, папа не любил смотреть на мою мазню. Она приводила его в бешенство. Выходи замуж и рожай детей, говорил он каждый раз, в этом и есть твое искусство. — Она засмеялась мелким хриплым смешком, шмыгнула носом. — Он был такой же представительный мужчина, как и вы. Но не очень-то церемонился с женщинами. Моей матери приходилось многое терпеть.

Она слегка повернулась на стуле. Ее глаза были ясными, как всегда, только по краям слегка покраснели и на ее восковом лице смотрелись немного воспаленными.