— По пивку? И водочки?

И хотя обе вращающиеся двери стояли открытыми, дым был настолько густым, что тех, кто сидел на круглых табуретах в конце стойки, где вспыхивали и булькали световые табло игровых автоматов, исчезая, словно мыльные пузыри, практически не было видно. Гарри, сидевший рядом с проходом в бильярдную, сморщил свой утиный нос и кивнул. Его лоб блестел, глаза покраснели, взгляд осоловел, прическа тоже потеряла отчасти форму, несколько жирных прядей в беспорядке свисали на ухо. Помимо рабочей одежды, его серого халата, на руке золотой браслет и кольцо на пальце с огромным камнем, имевшим вид обсосанного леденца малинового цвета.

Клапучек повторил свой вопрос, но Эмиль и Бернд никак не прореагировали, они играли в карты и, возможно, не услышали его в общем гаме. Гул голосов, звучавших наперебой, в которых уже чувствовалось, несмотря на раннее время, присутствие определенного количества процентов сорокаградусного алкоголя, перекрывал рвущиеся из колонок шлягеры. Де Лоо отмахнулся.

— Ну, слушай, — сказал Клапучек. — Я угощаю только раз в год. Ты же не будешь обижать меня?

— Ну ладно. Тогда закажи мне вина.

— О’кей. — Он поднялся. — Какого ты хочешь? Кислого или сладкого?

— Нет! — взревел Эмиль, не сменивший после работы своих черных брюк в мелкую белую крапинку. Он с такой силой хлопнул ладонью по столу, что пепел в пепельнице подпрыгнул. — Я не позволю смешивать меня с грязью! Я ишачу на них уже двадцать лет, с самого первого их банкротства. Я помог им снова встать на ноги!

Редкие русые волосы растрепались. Пот лил с него градом, он слегка пошатывался, хотя и сидел задумавшись. Он вытащил еще одну сигарету из пачки. Бернд, в шелковой рубашке, щелкнул зажигалкой, но Эмиль не смотрел в его сторону. Он прикурил от своего бычка.

— Ты представляешь, сколько лет своей жизни отдал я этой лабуде. Экстра-блюда высшего класса, торжества на производстве и Рождественские праздники, а Эмиль все готовит и готовит. По субботам, по воскресеньям, всегда, когда надо. А разве меня кто спрашивал о моихжеланиях? Или о моей семье?

Бернд поднял карту, помедлил, держа ее в согнутой руке. Потом убрал и бросил на стол другую.

— Мне это было ясно с самого начала. Я все время думал, что значит вся эта хренотень. Что он с этого имеет, корячась так изо дня в день? Почему даже никогда не надует их? Так ведь все делают. Под зад рано или поздно тебе все равно дадут!

Эмиль, казалось, не слушал его. Уставившись в карты, он качал головой.

— Он пришел ко мне,понимаешь? Я не добивался этого места, давно уже снова работал на стройке и получал сдельно в три раза больше. Вдруг однажды он появляется у меня на кухне. Жена пеленала как раз малышку, я пил свое пиво, а он и говорит: «Эмиль, я снова открываюсь. Ты мне поможешь?» Конечно, я сказал «да», не мог же я бросить его в беде. Ударили по рукам, и все тут. И взялись за дело, трудились изо дня в день, с утра до ночи. Мы вернули всех наших прежних клиентов, фирму за фирмой, одного заказчика за другим. А это, знаешь…

— Ну и что? — лениво спросил Бернд. — Что ты имеешь от этого сегодня? Они тебе подсунут кого-нибудь тихой сапой, и все, конец песне. Для таких людей мы просто рабочий материал. Знаешь что, прикинься больным и раздобудь бюллетень, пока тебе и в самом деле не стало худо.

Эмиль выпустил дым через нос, медленно кивнул, вид у него был какой-то отсутствующий. Клапучек поставил на стол поднос с новой выпивкой. Он повернул его так, чтобы Де Лоо было удобнее взять вино. А Гарри наклонился вперед, схватил обеими руками пиво и шнапс и снова удалился в свой угол. Он был занят тем, что прожигал дырки в прокуренной, спускавшейся до батареи гардине.

— Нас ждут неприятности, — сказал Клапучек.

— Конечно, я не профессиональный повар, он это знал. Но охотничий соус, рулет из говядины или запеканка из лапши, бог ты мой, для этого не надо быть обученным поваром. Зато я умею энергично взяться за дело и не спрашиваю, когда конец работы, если идет запарка. Поэтому он меня и взял. И все эти двадцать лет дела идут хорошо, так ведь? Нет испорченных желудков, нет и финансовых потерь. А ты думаешь, они хоть раз додумались сами повысить мне зарплату? Как последняя шестерка, я каждый раз хожу за этим в контору…

— Да я бы после этого палец о палец не ударил, — сказал Бернд и принялся выковыривать окурок из своего янтарного мундштука. — Сходи, дружище, к врачу. Я назову тебе три или четыре места. Ты выложишь им на стол пластиковую карточку больничной кассы, сделаешь кислое лицо — и хоп! можешь четыре недели в потолок плевать. Пусть попробуют покрутиться без тебя. Или ты собираешься пахать на них до самой пенсии?

Хозяйка, маленькая женщина лет сорока пяти, с воздушной прической из взбитых волос, ходила между столами и морщила нос. Веки подведены синим, розовый пуловер из ангоры, кожаные штаны. И голос тоже как из дубленой кожи.