Вдруг Михаил Николаевич краем глаза заметил какое-то движение, резко обернулся и замер – в сотне метров от него стоял человек в старом, сером балахоне, укрывающем его с головой, и большим посохом в руке.

— Кто вы?! — крикнул маршал, пытаясь перекричать легкий шелестящий ветер и карканье ворон. — Что это за место?

Но незнакомец никак не отреагировал. Как будто и не услышал слова. А вокруг уже творилась жуть – призрачные девы с мертвенно-бледными, но очень красивыми лицами и ужасающими черными провалами, вместо глаз, уносили одного за другим погибших людей. Куда-то вверх… в низкие серые тучи, буквально нависающие над холмом. И все это сопровождалось непонятным шепотом. Как будто тысячи, десятки тысяч голосов о чем-то беседовали, но понять о чем и даже на каком языке, Тухачевский не мог. Он начал крутить головой с нарастающей тревогой пока не наткнулся на того самого незнакомца в балахоне. Только теперь он уже стоял прямо перед ним – в паре шагов.

— Кто вы?!

Незнакомец опять не ответил, а лишь поднял капюшон и посмотрел на маршала ледяным взглядом одного-единственного ярко-голубого глаза. Перед ним стоял мужчина средних лет с чисто выбритой головой на крепкой шее и аккуратной черной бородой, заплетенной в короткую косу. Так продолжалось минуту, может быть две.

Потом перед глазами поплыли картинки из обеих жизней – что Агаркова, что Тухачевского. Моменты слабости, нерешительности, трусости. Особенно сильно ударил по нему эпизод, в котором он увидел себя в августе-сентябре 1991 года и то, как он боялся выступить против государственного переворота. А поток продолжался, но уже из этой жизни. Пока, наконец, все не пропало, оставив Михаила Николаевича на негнущихся ногах и с жутким ужасом внутри, густо перемешанным со стыдом и чувством позора.

Незнакомец лишь усмехнулся с легким оттенком презрения и отрицательно мотнул головой, отчего призрачные девы, уже стоявшие рядом с маршалом удалились.

— Но это несправедливо! Я же старался! Всю жизнь боролся за свою Родину!

— Справедливость? — удивленно спросил одноглазый мужчина. — Ее нет. И никогда не было. Вот, — он кивнул на меч, лежавший в траве перед Тухачевским, — единственное мерило. Победишь – сам скажешь, что справедливо, а что – нет. Проиграешь? Сам виноват. Историю пишут победители.

Михаил Николаевич побледнел и поджал губы.

— А теперь возвращайся. Я дал вам шанс не для того, чтобы ты так глупо умер, — и, прежде чем маршал смог что-то возразить, вся окружающая картинка померкла, как будто затянувшись серой мглой, а потом взорвалась такой болью, что Тухачевский не сдержался и закричал. Скорее даже заревел, ибо болело не только тело, но и все нутро, как бы его ни называли. Боль, обида, ярость – все перемешалось в нем, взывая к первозданным эмоциям.

— Товарищ маршал! Что с вами? — донесся откуда-то сбоку голос санитара.

— Что происходит? — сквозь зубы процедил Михаил Николаевич.

— Товарищ маршал, вы ранены. Вам нельзя шевелиться! Не вставайте!

— Где японцы?

— Там. Там на поле. Идет бой. Лежите. Товарищ маршал. Вы ранены. Вам нельзя вставать.

— А что это за звуки? Ворвались на позиции?! — задал вопрос Тухачевский, на который не могли ответить ни санитар, ни кто иной в блиндаже. Подождав несколько секунд в полной тишине. Потом зарычав от боли, поднялся и двинулся к выходу из блиндажа. Санитар уже не причитал, тоже отчетливо слыша звуки близкого боя.

Возле выхода из блиндажа лежало много всякого имущества, снятого с раненых. Поэтому, подхватив малую пехотную лопатку здоровой правой рукой, Тухачевский повернулся к остальным раненым и тихо произнес, медленно и тщательно выговаривая каждое слово:

— Не хочу ждать, пока японцы ворвутся сюда и заколют меня штыком. Кто может держать в руках оружие и драться – за мной, — после чего повернулся к двери и, открыв ее левой, раненой рукой, взревел не то от боли, не то от ярости и ринулся куда-то наружу. Туда по траншее, откуда доносились звуки сражения. А за ним из блиндажа потянулись остальные раненые бойцы, с холодными, полными злобы и боли глазами. Уж больно стыдно им стало, что маршал не чурается идти в последний свой бой раненым, а они разлеглись. Что этот бой будет для них последним, никто не сомневался. А потому, шли с уверенностью и спокойствием трупов, которые хотели только одного – забрать с собой как можно больше врагов…

11 июля 1939 года. Москва. Кремль.

— Здравствуй, Лаврентий. Что у тебя?

— Товарищ Сталин, были получены предварительные сведения об инциденте "Вьюга-7".

— Слушаю, тебя.

— Во время наблюдения с командного пункта номер семь за артиллерийским налетом на японские войска "Лазарь" был ранен в левое плечо. Опрос очевидцев подтвердил случайность ранения пулей, прилетевшей со стороны противника. Версия снайпера нами была отработана и не подтверждена. Криминалисты остановились на версии шальной пули. После ранения ему была оказана вся необходимая помощь без промедления. Пуля удачно прошла навылет в мягких тканях, не повредив ни крупных сосудов, ни костей, ни сухожилий.

— Навылет? Это ведь не пуля на излете.

— Все верно. По мнению криминалистов, стреляли примерно с пятисот метров из стандартной винтовки японской армии. Подобный прецедент случился по той причине, что "Лазарь" планировал отрезать артиллерийским огнем противника и заставить его залечь, дабы увеличить потери из-за повышения времени обстрела. Японцы отреагировали сначала, как и ожидалось, бросившись врассыпную, а потом, когда в укрытиях стали взрываться мины, побежали вперед – туда, где не было видно взрывов. Их ждал заслон, но часть бойцов противника, все-таки прорвалась к командному пункту. По свидетельствам офицеров штаба отдельной Дальневосточной армии "Лазарь" не ожидал такого поступка от японцев, а потому не стал оставил серьезного заслона, сосредоточив войска на флангах. И это едва не обернулось трагедией. Выиграть, конечно, японцы не могли, но мы могли потерять самого "Лазаря" и значительную часть артиллерии.