Она стонала и всхлипывала от наслаждения, совершенно не заботясь о том, что ее может услышать баба Лиза, которая долго кряхтела, прежде чем уснуть. Все, что для нее имело сейчас значение, — это любимые руки, неистово ласкающие ее набухшие груди и заставляющие забывать о действительности.

— Я люблю тебя, Павлик! — горячо шептала Женька, вливаясь в его мускулистое тело. — Я так тебя люблю!

Пламя свечей в их изголовье колыхалось, отражая причудливые тени. Они неистово переплетались в этом древнем танце любви, порождением которого была страсть…

Ранним утром, зябко кутаясь в старенькую пуховую шаль, Женька провожала Павла до машины.

— Как, ты говоришь, звали твою «подружку» по детскому дому?

— Лариска, — тихо ответила она. — Я ее однажды встретила, когда гуляла с Антоном. Ты знаешь, глаза — как два лезвия…

— Стоило бы поискать ее, — задумчиво качнул головой Павел. — Может быть, во всем этом что-то есть…

Промозглый туман ловко спрятал узкую тропинку, поэтому идти приходилось почти на ощупь. Ухватившись за рукав Пашкиной куртки, Женька семенила за ним следом и пыталась разглядеть в предутренних сумерках выражение его лица.

Фраза, которая вырвалась у него перед выходом из дома, засела занозой у нее в мозгу и не давала покоя.

— Паша, — тихо позвала Женька, когда они подошли к машине. — Почему ты так сказал?

— Что сказал? — буркнул он, старательно пряча глаза.

— Ну… что мы, может быть, в последний раз видимся, — на последних словах голос ей изменил, и она всхлипнула. — Что-то случилось?! Что-то страшное?! Ты не молчи, скажи мне!!!

— Я не люблю женских слез, — предостерегающе поднял он руку.

— Прости, — дрожащими пальчиками Женька промокнула глаза. — Я не хочу, чтобы ты так уезжал…

Судорожно вздохнув, Павел привлек девушку к себе и с силой сжал в объятиях. Тепло ее тела понемногу растопило ледяную стену, которую он упорно пытался воздвигнуть между собой и ею. Уткнувшись в нежную шею, он начал говорить. Слова, срывавшиеся с его языка, давались ему с трудом. За всю свою жизнь он и половины не сказал ни одной женщине, но не сказать их ей он не мог.

Глотая слезы, нескончаемым потоком бежавшие по ее щекам, Женька слушала этого сурового на первый взгляд мужчину и чувствовала, что освобождаясь от гнетущего чувства одиночества, в котором он добровольным изгнанником жил все эти годы, Павел изливает на нее всю силу своей нежности, всю невостребованность любви.

— Что бы ни случилось, запомни это, Женька! — дрожащим от волнения голосом произнес он напоследок. — Я никогда не был так счастлив! Никогда!!!

С трудом оторвавшись от девушки, он впрыгнул в джип и уехал, оставив ее одну под раскидистыми ветвями. Боль сжала ее сердце цепкими лапами, впиваясь все глубже и глубже гнетущим чувством грядущей беды.

— Заходи, дорогой! — радушно раскинул руки Джон, приветствуя гостя.

Павел потоптался на пороге и, подозрительно метнув взгляд в застывших охранников, прошел на середину комнаты. Приветствие его, мягко говоря, озадачило.

Когда Рябой встретил его на блокпосту, то он ожидал всего чего угодно, но только не накрытого к обеду стола и не разнаряженной Ляльки. Она сидела и хлопала длинными ресницами, призывно постукивая наманикюренными пальчиками по дивану рядом с собой.

— Не понял… — бормотнул тихо Павел, в упор глядя на девушку. — Ты чего здесь делаешь?..

Джон, не дав ему опомниться, обнял и повел к столу.

— Ты выпей с дороги, — принялся суетиться он. — А то сразу с расспросами.

Павел опрокинул рюмку водки и, не поморщившись, отправил следом тонкий ломтик окорока. Жидкость приятно полыхнула внутри огненной дорожкой.

— Хороша?! — догадливо похлопал его по плечу бывший наставник. — Ты присядь…

Опустившись на подставленный охранником стул, Павел прищурился и в упор посмотрел на Джона. Тот глаз не отводил, что тоже было неплохим признаком. Не говоря уж о Ляльке, которая выставила напоказ длинные ноги и бесстыдно перекидывала их одну на другую. У Джона такой порядок — если человеку хочет угодить, он подставит ему самую лучшую девочку. Пусть Лялька была не самой лучшей, но если учесть, что ее пришлось забрать из больницы и привести в божеский вид, то Джон расстарался не на шутку.

— Ты пей, Паша, кушай! — видя настороженность гостя, вновь засуетился хозяин.

Уставленный яствами стол отвечал самым придирчивым требованиям. Накрыто было на три персоны.

Нацепив на вилку маринованный грибок, Павел еще раз скользнул взглядом по Ляльке. Та зарделась от удовольствия и еще раз перебросила ногу на ногу, открыв его взору узкую полоску нежной кожи между трусиками и ажурной резинкой чулок.

«Вот шалава!» — качнул Павел головой, против воли задержав взгляд на ее ногах чуть дольше, чем ему хотелось бы.