Фриц опять ругался. Теперь он накричал и на отца, заявив ему, что этому дикарю мало укрощать за большие деньги диких лошадей, так он теперь хочет оседлать еще и его дочь. Отец страдал, мне было его жаль. Вольфганг успокоил Фрица, заявив, что теперь сам будет носить обеды горцу. И на следующий день он пришел пораньше и отправился к Таймуразу. Но горца не оказалось дома… Мне очень хотелось узнать, куда исчез горец, и когда все, пообедав, возвратились в поле, я отправилась на поиски…

Она его отыскала за холмами. Он сидел возле камня и смотрел на горы, что туманной россыпью покрыли горизонт. Герта незаметно подкралась к горцу и прикрыла его глаза ладонями:

— Попался, Таймураз!

Он засмеялся, оторвал ее ладони от своего лица:

— Герта, не надо так. Увидят твои — подумают плохо…

Это были слова, но глаза говорили о другом. Ему было приятно, что она нашла его. И Герта поняла не слова, а то, что увидела в его глазах, то, что сквозило в его смехе.

— Теперь я знаю, куда ты ходишь. И зачем — тоже. Скучаешь по дому. Я тоже. Все о своих думаю: и чем они занимаются, и куда пошли. Все так ясно представляю: и дом, и сестренку, и поля, и речку… А ты горы видишь? У вас такие же? Люблю, когда они под солнцем чистые-чистые стоят. В душу заглядывают, вот, мол, глядите, какие мы — откровенные, нараспашку, каждая ложбинка видна. А когда туманная дымка над ними курится, тогда они совсем другие — сердитые. Суровостью прельщают. И у вас такие?

— Ты говори, говори, у тебя голос хороший… Он мне напоминает голос тон, кого я обидел.

— Научись по-немецки — поговорить с тобой хочется. У вас луна есть? Горы, а сверху луна. Интересно! Сиди у обрыва и беседуй с луной. Ты, горец, ликом суров, Фриц ругается, а мне с тобой вольно, радостно… Усы у тебя пышные, — она провела пальцами по его усам.

Таймураз вздрогнул, оглянулся по сторонам.

— На копе такой мужественный, а со мной совсем другой, — засмеялась она и пристально посмотрела ему в глаза: — Пойми меня, горец. Ты правишься одной девушке. Очень нравишься. Хочешь — вези ее к себе в горы! Только вот приданого у псе нет. По я годик поработаю, и все, что мистер Роллинс заплатит, будет моим приданым. Вези меня к себе. Я дам тебе маленьких кавказцев. И все они будут такие же усатенькие. Пойми, Таймураз! Я, Герта, тебя, Таймураза, люблю! Люб-лю!

— Отчаянная ты, Герта. Будто брат я тебе. Или муж. Нельзя так. Я не такой хороший, как кажется тебе. Знала бы ты, что я натворил в Осетии. Не льни ко мне. От тебя жаром отдает. Могу голову потерять. Не надо. Отец увидит…

— Люблю я тебя. Уже давно. Но и сама только сейчас догадалась. А у тебя там, в горах, нет девушки? Ну, признайся, есть? — она вдруг расплакалась.

— Ты что? — испугался он. — Я тебя обидел? Герта, Герта, твой плач — это когти барса. Знаешь, какие они у него острые? И вонзает их он в мою грудь и рвет, рвет! Не плачь. Ну, хочешь, трогай мои усы, раз тебе нравится, — он провел ее рукой по усам: — И мне это нравится.

Герта подняла голову, улыбнулась сквозь слезы:

— Руки у тебя огромные, шершавые, нежные. И весь ты большой, шершавый и нежный. Хочешь меня поцеловать?

— Вот и хорошо, улыбаться стала…

— Я сама тебя поцелую. Не веришь? — она зажмурилась, отчаянно прижалась губами к его усам и сорвалась с места…

— Герта, куда ты? — вскочил на ноги Таймураз. — Куда? Послушай. Ты это сделала. Теперь все. Я не хочу тайно! Я уважаю твоего отца, он — меня. Мы не станем обманывать его. Теперь ты и я — одно целое. Для Заремы я давно умер. Назад пути нет. Я женюсь на тебе и останусь тут. И никогда не брошу тебя. Что бы ни случилось. Ты слышишь? Я все скажу твоим землякам. И пусть теперь Фриц не смотрит на тебя! Не позволю!

…Таймураз появился под навесом, когда они ужинали. Приветствуя его, Вольфганг поднял руку и тут же опустил, озадаченный решительным видом горца. Петер и Фриц тоже уставились на Таймураза, который стоял у входа, положив руку на пояс и гордо выпрямившись. Дождавшись, когда немцы, прервав ужин, глянули на него, горец подошел к обомлевшей Герте и взял ее за руку. Девушка упиралась, а он настойчиво вел ее к столу. Таймураз опять был прежним, решительным горцем. Его не смутило и то, что Фриц весь напрягся, точно собирался прыгнуть на него, и сверлил его исподлобья взглядом, словно хотел своей ненавистью сжечь его дотла. Таймураз, показав на себя, а потом на Герту, вытянул перед собой два пальца, подвигал ими в воздухе и спросил:

— Фернштейн зи? — что (он твердо знал) по-немецки означало: «Понимаете?»

Петер, сощурившись, выжидающе посмотрел на Герту. Она, вся зардевшись, потупилась. И куда делась ее задиристость? Перед ними стояла смущенная девушка на выданье. Фриц оттолкнул от себя тарелку, спросил гневно:

— Чего ты молчишь, Петер? Ждешь, когда у тебя на коленях запрыгает чернявый внук?

В гнетущей тишине Таймураз заговорил, путая русские, осетинские, английские и немецкие слова. Он понимал, что, не прислав сватов, нарушает правила этикета и осетин, и немцев, но здесь нет у него близких. Но когда дело дойдет до свадьбы, то он непременно сделает все, что положено: будут и сваты, и калым, он забьет быка, зарежет овец. Все будет, как полагается, он не посрамит своего рода. А сейчас он просит Петера согласиться на помолвку дочери с ним. Он обязуется беречь Герту, уважать отца ее.

— Видишь, Петер, какое счастье привалило, — закричал Фриц. — Твой будущий зять — дикарь!

Тихий, стеснительный Вольфганг, видя, что еще миг — и Фриц, бросится на горца, понимая, что ни один, ни второй не отступятся, поспешно обратился к девушке:

— Герта, Таймураз сватает тебя. Но раньше такие же намерения высказал и Фриц. Что скажешь им?

Она смело взглянула на Фрица и Таймураза:

— Дайте сперва слово, что не станете мстить друг другу.

О, эта женская хитрость! Ею девушки одарены от рожденья. И годы дремлет она под оболочкой простодушия и наивности, чтоб в нужный момент вдруг разом проявить себя. Сколько трагедий избежало человечество, и сколько тайн сокрыто благодаря женской хитрости! Вот и Герта, нутром почуя грозную опасность, всячески оберегая и свою любовь, и благополучие, объявила, что ж один и второй достойные мужчины, с ними никого третьего юна сравнить не может, выбрать кого-то из них двоих должно сердце, а оно пока в смятении, и ему нужно время… Петер и Вольфганг закачали головами в знак одобрения слов девушки, и хотя горец и Фриц по-прежнему продолжали метать друг в друга гневными стрелами, напряженность исчезла. Герта, придвинув тарелку к Фрицу и усадив Таймураза между отцом и Вольгангом, залепетала, и певучий ее голос успокаивающе подействовал на рассерженных мужчин…