— Гуся? — затаил дыхание в восторге Фриц.

— Не отгадал, — радостно засмеялась Герта и провозгласила: — Поросенка! С черносливом! Смазанного изнутри лимоном!

Тут Фриц что-то заподозрил и спросил:

— А баварское пиво?

— Вдоволь! — охотно подтвердила Герта. — Два бочонка! Фриц решительно приподнял крышку одной кастрюли, затем другой, добрался до сковородок, коротко убеждаясь:

— Картошка вареная… Картошка жареная… Картофельные котлеты, — и зло спросил: — А поросенка из картофеля еще не сляпала?

— Испортил все ты, Фриц, — сразу потускнела Герта.

— Поменьше фантазируй, — укоризненно покачал головой он. — Как пить дать — свихнешься, — он ткнул в ее сторону пальцем, промолвил зло, уличая в недозволенном: — А ты сама верила тому, что говорила. В тебе уже есть что-то. Не давай волю мечтам! «Мистер Роллинс подбросил мясо!» Нашла добряка. Да он на нас смотрит, как на…землю! Сунул ей в нутро картофелину — осенью, пожалуйста, полведра! А чтоб картофелина попала в землю, нам надо внутрь тоже картошечку! И на сипну — картошечку! Со всех сторон картошечка! Картошка везет картошку для картошки!

— По полмешка таскай, надорвешься, — потеплела Герта.

— Я сильный, — усмехнулся он. — Бедному нельзя быть слабым. У отца одна надежда — на мою силу. У него пять сыновей, а отправил в Америку меня. Почему?

— Отец привез меня сюда потому, что у него пет сыновей.

— А мой выбрал меня потому, что я самый сильный. Сильный! Отец знает: я не упущу своего. Мне бы только ухватиться обеими руками за хвостик своего шанса. И я не упущу его! Мышцы будут лопаться — не разожму пальцы! Зубами вцеплюсь! Ни о чем думать не буду — только о том, чтоб выдержать. И нет силы, что оторвет меня! Руби, режь руки! А я буду держать!

Герта смотрела на него во все глаза. Она верила тому, что он говорил. Весь облик его кричал о том, что так и будет в его жизни. Он выкарабкается с помощью своей силы, потому что надеяться больше не на что. Он вцепится в кончик своего счастья мертвой хваткой. Он не знает, как появится этот шанс, что позволит ему добиться своего места под солнцем, но верит, что появится. И тогда все будет зависеть лишь от него. А он уж своего не упустит. Он скорее умрет, чем проявит слабость. Неужели ничто не сможет оторвать его? И Герта спросила:

— А если человек будет тонуть?

— Я не упущу свой шанс!

— А если сестра твоя? — изумленно посмотрела на него она.

— Я закрою глаза, — Фриц закрыл глаза, и руки его мертвой хваткой вцепились в мешок. — И буду думать только о руках.

— А если мать? — сама ужаснулась своему вопросу Герта.

— Буду плакать, по рук моих не оторвать!

— Ой, Фриц, какой ты… — она отшатнулась от него, явственно представив себе эту картину. Он и не подумает броситься к матери на помощь. Только бы выкарабкаться.

— Я такой! Иначе нельзя! — он выпрямился и с вызовом глянул на Герту. — Ты держись меня. Я все тебе дам…

— А если о помощи кричать… — она приблизилась к нему, посмотрела ему в лицо, — …если тонуть буду я?!

— Ты? — он непонимающе смотрел на нес.

— «Помогите!» — буду кричать я, а ты держишься за свой шанс.

Они смотрели в глаза друг другу. Они молчали. Она ждала, что он скажет. Она заранее знала его ответ, боялась его, по жаждала услышать. Он не станет лгать, ибо, направляясь сюда, многое поставил на карту. Она заранее знала ответ, но когда услышала — ужаснулась…

— Лучше тебе, Герта, в этот момент не попадать в переплет. Лучше и для тебя, и для меня, — произнес он сурово, глядя ей в зрачки, в которых появилась мгновенная боль и тут же исчезла. Но он уловил ее и поспешно добавил: — Но для меня, Герта, нет другой девушки во всей Германии. Если вспыхнула моя любовь, когда и па горбе моем картошка, и внутри — картошка, и в землю вгоняю картошку, когда только и мысли: как бы вы жить, — то сама понимаешь: нужна ты мне! — он прижал ее к себе.

Она безвольно повела плечами и недоуменно сказала:

— Картошка. Любовь. Два таких незнакомых друг другу слова, а рядом. Как можно, Фриц? Любовь. Слышишь, что в нем? Луна. Звезды. Нежность. Блаженство. Отрада. Шепот. Запах травы…

— Плач ребенка, — прикоснулся губами к ее лбу Фриц.

— Восход солнца, — продолжала она точно в забытьи, — рука в руке… две головы, склоненные над колыбелью. Детская ручонка с оттопыренными пальчиками.

— Вольфгангу это расскажи, — прервал ее Фриц, — у него из глаз слезы брызнут. А я знаю, что такое любовь. Это ты, это я, и ночь. И нам с тобой будет хорошо. А это уже немало!