— Ты не веришь в любовь, — отодвинулась она от него.

— Я верю в себя. В судьбу свою. Я хочу стать человеком. Богатым, уважаемым. И стану! Может быть, вот сейчас, неся мешок, споткнусь, ковырну носком землю. А оттуда — нефть! Фонтан нефти! Или самородок с килограмм! Я чувствую — это будет! Сегодня! Завтра! И я богач! Миллионер! И я увезу тебя отсюда. И ты будешь фаршировать поросенка. Каждый день! — взвалив на плечи мешок — легко и энергично, точно тот вдруг полегчал, — он понес его на пустырь.

Герта смотрела ему вслед, любуясь сильной фигурой жениха, который, широко расставляя ноги, нес груз с таким видом, будто это и был его последний и самый верный шанс совершить чудо и выбиться в люди. У ворот ему навстречу выехал на красавце-коне горец. Таймураз, попридержав коня, махнул рукой Фрицу, предлагая перебросить мешок через седло. Герта физически почувствовала, как ошпарил горца грозным взглядом Фриц. Он не хотел делиться своим шансом ни с кем, он не принимал ни от кого никаких услуг и презирал жалость. И Таймураз это почувствовал и чертыхнулся, потому что и сам природой был одарен гордыней, и никому не напрашивался в друзья. И если Фриц не принял знака внимания, то тем хуже для него. Таймураз сумеет быстро сбить с него спесь. Горец еще раз чертыхнулся, и тут взгляды Таймураза и Герты встретились. И она с тайной радостью отметила, что он смутился и покраснел. Горец пришлепнул: ногами коня, а она задорно что-то крикнула ему вслед, приветливо махнула рукой. Но он не оглянулся.

С того дня так и повелось. При каждой встрече Таймураз. старательно отводил глаза от девушки и не знал куда деть руки. Это ее не просто забавляло, но и доставляло ей странное наслаждение. Герта день ото дня все смелела, старалась всячески задеть горца. А однажды сорвала с его головы шапку и нахлобучила на себя.

Таймураз показал немцам, что и как им следует делать, а потом оказался верхом на дикой лошади, и они воочию убедились, как опасна работа наездника. Им не верилось, что можно усидеть на спине мустанга, нетерпеливо бросавшегося из стороны в сторону. Но Таймураз точно прирос к буйствующему коню… Когда, час спустя, он целехонький возвратился на ферму и конь под ним был смирен и мелкая дрожь от напряжения и усталости била его, немцы восхищенно закивали головами.

Не сразу им удавалось все, что от них требовалось. Умело бросить лассо — это искусство, которому надо учиться. И Таймураз терпеливо раз за разом показывал, как надо держать лассо, как вести им, чтобы оно раскрывалось точно над головой лошади. Первым приноровился Фриц, и когда самостоятельно сумел заарканить коня, горец радостно похлопал его по плечу. Немцы перестали бояться животных, лассо вело себя послушнее, и на вторую неделю они уже к возвращению горца из-за холмов подготавливали очередного скакуна. Повысились темпы, а с ними и заработки, и немцы явно повеселели. Теперь они уже не сидели во время обеда напряженными и чопорными, а весело, переговаривались, втягивая в разговор и Таймураза. Между ними протянулись невидимые нити взаимной симпатии, что появляются между людьми, занятыми одним делом, успех которого зависит друг от друга. Даже Фриц выглядел не так надменно, как показалось в первые дни горцу.

Конечно же, душой компании была Герта, которая на правах, поварихи с шутливой требовательностью настаивала на том, чтобы каждый из сидящих за столом давал оценку ее блюдам, и если кто-то пытался увильнуть от этого, она останавливалась возле него и угрожающе подымала половник над его головой. Особенно доставалось Таймуразу, который не всегда мог найти подходящее слово, чтобы четко определить вкус блюда. Он кивал головой, говоря, что блюдо гут, но этого ей было недостаточно, и Герта, положив ему на плечи руки, отчего у него бегали мурашки по телу, поворачивала его лицо к себе и требовательно спрашивала, почему гут. На помощь горцу приходил Петер, который, громко заливаясь смехом, подсказывал ему подходящие слова, и Таймураз повторял их, чудовищно коверкая немецкую речь, отчего поминутно за столом возникал хохот.

…Чем больше вникал в суть преступления Тонрад, тем больше оно озадачивало его. Он никак не мог уловить ниточку к разгадке происшествия на ферме мистера Роллинса. Этот горец вел себя так, будто не он преступник, а какие-то силы извне вторглись к ним, посеяв смерть. Тонрад попросил мистера Роллинса вспомнить, не замечал ли он чего-нибудь необычного в поведении людей, долгое время живших в дружбе.

— В дружбе? — рассердился Роллинс. — Не то слово! Не верю в дружбу волков. Не верю в дружбу людей, перед которыми одна порция похлебки. Братья становятся лютыми врагами, когда начинается дележ наследства. Не верю в дружбу голодных. Так, делают вид, а сами поджидают случая, чтоб ударить. И я, когда увидел, что они отсадили от себя Таймураза, сказал себе: вот и все, перестали кривляться.

— Но перед этим что-то же должно было произойти! — воскликнул Тонрад. — Разве у вас не мелькнула мысль, отчего бы это? Ну, хотя бы вспомните, когда это произошло?

— Если вы меня спросите, когда я привез в дом свою жену, я едва ли отвечу, — сказал хозяин фермы. — Знаете, у меня в голове что-то такое творится… Точно открытые ворота загона: надо — не надо, все кони стремятся выскочить наружу. Мысли, как птицы: не поймать, хоть хвост и видишь…

Герта. Она и только она могла открыть тайну. Но она была в таком состоянии, когда трудно контролировать ход мысли. Рассказывая про жизнь на ферме, она вдруг начала обвинять себя в том, что произошло. Притл многозначительно посмотрел на своего бывшего ученика, мол, все-таки и здесь виновата женщина! Такой банальный вариант? Тонраду не верилось. И он задал ей вопрос напрямик:

— Не ссорились ли Фриц и Таймураз из-за вас? Она не стала отрицать:

— Фриц виноват. Он выговаривал мне за то, что я прибегаю на ферму и поглядываю, как Таймураз объезжает коней. А ка кие развлечения есть на ферме? Никаких. Вот и я управлюсь с обедом и спешу к загону. Однажды Таймураз не усидел в седле и упал. Я бросилась к нему. Это не понравилось Фрицу, и он закричал, чтоб я ушла. Как-то Таймураз заболел. Он лежал в своей комнате и не узнавал никого. Голова его была в жару, сам? он бредил. В эти дни отец, Вольфганг и Фриц ходили на участок и пололи картофель с утра до вечера — так велел им хозяин. Я носила Таймуразу еду. Я видела его всегда сильным и бодрым и подшучивала над ним, а теперь он лежал такой слабый, тихий и молчаливый… Я ставила еду на стул у постели… Но он стеснялся при мне есть. Я заботилась о больном — только и всего. Фриц был моим женихом, дело казалось решенным, и я ни о ком другом не думала. Но Фриц мне устроил скандал, приказав, чтоб я больше не приближалась к комнате, где лежал Таймураз. Я пообещала. Но как было усидеть, представив себе больного, которому, может быть, именно сейчас понадобилась помощь? И я подумала, а что плохого в том, что я отнесу обед ему?.. Он обрадовался мне. Улыбка у него такая — одними губами, а глаза остаются грустными. Он тронул меня за руку, сказал: «Данке шён!» И я почему-то заплакала. У него глаза сразу округлились. Он приподнялся в кровати, прижал руку к своей груди, будто извинялся. И так мне на душе стало хорошо…