— Да, англичанин, — сказала Луиза. — Он прибыл из Англии и сражался в войсках под знаменами Джорджа Вашингтона, а один из его двоюродных братьев, которого звали Дэниел Ратлидж, подписывал Декларацию Независимости, Вот почему дурачок Бенни ненавидит англичан — потому что англичане основалиАмерику.

— А как же насчет Луизианы, — спросил Ив Боннефуа, — и Нового Орлеана?

— Да, конечно, я понимаю, что французы тоже кое-что сделали.

— А испанцы и голландцы? — спросил Генри.

— Ну хорошо, — сказала Луиза, — но ведь возглавили-то революцию и дали нам Конституцию все-таки именно те американцы, которые приплыли из Англии, разве не так?

— Так, — сказал Генри.

— Ну конечно, — сказал Ив Боннефуа, — конечно, это сделали англичане и отважный мистер Ратлидж.

— Его звали Дэниел, — сказала Луиза, — и папиного дядю тоже звали Дэниел.

После завтрака они отправились на дневное заседание конгресса, которое происходило в «Зале Декарта». Немецкий профессор общественных наук читал даклад «О демократических ценностях в производственных отношениях». Послушать лекцию пришли очень немногие, и внимание большинства присутствующих мгновенно было отвлечено появлением профессора Боннефуа в сопровождении Генри Ратлиджа — знаменитого ученого из Гарварда, друга сенатора Лафлина, к тому же лично знавшего покойного президента Кеннеди. Все обернулись и смотрели, как эта знаменитость в сопровождении своего импресарио усаживается в заднем ряду вместе со своей прелестной дочерью и красавицей женой импресарио, которые разместились по бокам. Немец, стоявший на кафедре, запнулся, нахмурился, потом возобновил свой доклад. Ив Боннефуа наклонился вперед, упершись локтями в колени и опустив подбородок на сложенные руки. В этой сосредоточенной позе он оставался минут десять, после чего прошептал что-то Генри Ратлиджу на ухо и встал. Головы ученого собрания повернулись, наблюдая за его уходом, но немец возвысил голос, и внимание присутствующих возвратилось к докладчику, ибо профессор Ратлидж по-прежнему был здесь и, казалось, слушал с интересом.

По окончании доклада Генри Ратлидж скромно покинул зал, но с полдюжины европейцев, знакомых ему по предыдущим конгрессам, вскочив, устремились за ним следом, дабы поздравить его с какими-то статьями, напечатанными в каких-то журналах, и беззастенчиво поинтересоваться, читал ли он статьи, написанные ими. Генри отвечал, улыбался, бормотал что-то и потихоньку отступал к двери. Шарлотта Боннефуа, ухватив его двумя пальцами за рукав, демонстративно делала вид, что старается спасти профессора от ученых собратьев. Только Луиза была вполне счастлива: она любезно беседовала с теми, кто не мог добраться до ее отца, отвечала на их почтительные вопросы и с восторгом впивала в себя лесть. Но тут Боннефуа появился в вестибюле и, проявив решительность и твердость, увел Генри и двух дам от менее знаменитых делегатов, после чего препроводил всю свою компанию за дверь и в такси.

— Боюсь, что они все до единого хотели добраться до вас, — сказал Боннефуа, сидя рядом с шофером и обернувшись к остальным.

— Ну и что ж, — сказал Генри. — В этом и есть смысл конгресса — встретиться со своими коллегами.

— Да, но это были как раз наименее интересные. Нам нужно будет сколотить несколько небольших групп — с Эрзенбергом, например, и с Хиндли. Потом еще этот швед Хальбестром. Вы знакомы с ним? Он будет завтра на вашем докладе.

Вечером Генри повез Луизу в Комеди Франсез на «Мещанина во дворянстве». Луиза почти не разбирала слов, но так как на сцене были еще и танцы под музыку Люлли, это помогло ей проявлять интерес к происходящему на протяжении всего спектакля. Генри ласково обнял ее за плечи и понимающе улыбнулся.

На следующее утро они снова позавтракали вместе. На этот раз Луиза отменила шоколад и пила, как и отец, кофе. Потом она осталась в вестибюле ждать Шарлотту Боннефуа, которая должна была повести ее по магазинам, а Генри поднялся к себе в номер еще раз перелистать свой доклад.

Пока они гуляли по «Галери Лафайет», у Луизы стало портиться настроение: мадам Боннефуа держала себя с ней подчеркнуто сдержанно — несколько ничего не значащих вопросов, и все. Никаких комплиментов.

— Ваша мама отдыхает сейчас на каком-то морском курорте?

— Да. Она поехала с Лаурой в Виньярд. Они не захотели ехать сюда.

— А вы потом присоединитесь к ним?

— Нет, мы собираемся сначала поехать в Африку.

Папе хочется побывать в Эфиопии, он никогда еще там не был.

— Что ж, это изумительная возможность для вас, не так ли?

— Да, пожалуй.

— Вы счастливая девушка.

— Да.

Они пересмотрели несколько платьев. Генри дал Луизе сто долларов, чтобы она могла себе что-нибудь купить, и предполагалось, что элегантная Шарлотта Боннефуа поможет ей сделать выбор, однако у Шарлотты эта миссия, по-видимому, не вызывала энтузиазма.

— Довольно мило, как вам кажется? — заметила она по поводу пяти-шести платьев. А когда Луиза увидела джемпер, который ей понравился, Шарлотта сказала:

— Шерсть надо покупать в Лондоне. Бессмысленно тратить на это деньги здесь.

Когда Луиза остановила в конце концов свой выбор на простом лиловом платьице, Шарлотта пожала плечами и торопливо и довольно резко сказала продавщице, чтобы она поскорее завернула покупку.

— У вашей мамы много друзей? — спросила она Луизу. — В Виньярде?

— О да, — сказала Луиза. — Уйма.

— Какого круга люди? Из Гарварда?

— Кажется, есть и из Гарварда, но большинство из Вашингтона и Нью-Йорка. Такие, как Лафлины, например.

— А сенатор Лафлин самый близкий ее друг?

— Да. Пожалуй. Понимаете, папа и Джин тоже дружат, но у них не так много общего, а вот Билл и мама —

их водой не разольешь.

Шарлотта кивнула.

— Не хотите купить немного linge?

— Что купить?