Луиза приподнялась в кресле.

— Папа… Это будет восхитительно! Восхитительно. Я знаю, что это будет восхитительно. Я хочу сказать: я ведь многое узнаю,правда? Это же не то что просто поехать во Флориду или куда-нибудь еще.

— Да, мне кажется, тебе это будет полезно. Там должно быть несколько изумительных храмов. Совсем особая цивилизация — христианская и вместе с тем не такая, как на Западе. Со времен царицы Савской эти цивилизации развивались совершенно самостоятельно, иными путями, нежели европейские… Думаю, что нам с тобой обоим будет интересно поглядеть.

— О да! — воскликнула Луиза; она вскочила и обняла отца. — Скажи, что мы поедем, скажи, скажи! Генри улыбнулся.

— Ладно, едем, — сказал он.

— Ура! — закричала Луиза. Она выбежала из кабинета и бросилась в гостиную сообщить решение матери.

Генри сел за свой письменный стол. Тень сомнения снова на минуту легла на его лицо. Потом он взялся за свою рукопись.

Отец и дочь прибыли в Париж самолетом и с аэродрома Орли поехали прямо в отель на Рю де Сен-Пэр. Отель был небольшой, но роскошный, вестибюль пропах сигарами и дорогими духами. На портье была превосходно сшитая форма из синей саржи с бронзовыми ключами крест-накрест на отворотах. Родственные отношения только что прибывшей американской пары были портье известны, так как он успел посмотреть их паспорта, однако от него не укрылись затаенные ухмылки, появившиеся на лицах тех, кто увидел перед собой только красивого мужчину в летах, зарегистрировавшегося в отеле с хорошенькой девушкой.

Было уже одиннадцать часов, но ни Генри, ни Луиза не чувствовали усталости — ведь их тела еще продолжали жить в привычном для них времени, а в Кембридже сейчас было только пять часов, и поэтому они вышли из отеля и прошлись пешком по бульвару Сен-Жермен, а потом по набережной Сены, вдыхая прохладу и отдаваясь во власть легких приступов неясной ностальгии, когда какой-нибудь случайный запах будил случайное воспоминание из прежних путешествий за границу. Луиза была очень возбуждена; казалось, ей хочется побежать, раскинув руки, и она то устремлялась вперед, опережая отца, то возвращалась обратно; ей трудно было идти в ногу с ним. Генри же от нахлынувших на него воспоминаний сделался, наоборот, задумчив. Он едва заметно улыбался проносившимся в его голове мыслям.

— Мне ведь было десять лет, да, когда я последний раз была здесь? — спросила Луиза.

— Да, — сказал Генри, — как будто так.

— А Лауру укачало, я помню. — Она углубилась в воспоминания об этих давно прошедших каникулах. Потом спросила: — И мама тоже с тех пор здесь больше не бывала?

— Бывала. Мы были здесь два года назад.

— Она раньше всегда ездила с тобой вместе?

— Обычно да.

Они пересекли бульвар и уселись за столик в кафе «Флор». Уже пробило полночь, но в такой погожий вечер почти все столики на открытом воздухе были заняты. Генри заказал себе перно, а Луиза попросила citron presse [10] . Акцент Генри выдавал в нем американца, однако его французская речь была столь безупречна, что произвела впечатление даже на хмурого официанта.

Луиза отхлебнула глоток и с непринужденностью истой американки откинулась на спинку стула; глаза ее были широко раскрыты — столько на нее нахлынуло разнообразных ощущений: чужой, зарубежный город, внезапная смена времени, ночное кафе на бульваре. Мимо шли прохожие: молодые и довольно небрежно одетые, и очень элегантные старики, и совсем оборванцы или одетые просто, по-домашнему, на чисто французский манер. Она поглядела на отца и улыбнулась: он-то был одет как надо и держался так непринужденно.

— Когда ты первый раз был в Париже, папа? — спросила она.

— Да, пожалуй, в твоем возрасте.

— А потом ты много раз здесь бывал?

— Нет, до войны не бывал.

— А во время войны?

— Приезжал сюда однажды, в отпуск.

— Представляю себе, наверное, это было восхитительно!

— И как же ты это представляешь? — Генри улыбнулся.

— Ну, рестораны, аккордеоны и всякие там шикарные француженки…

Генри рассмеялся.

— Это больше смахивает на Голливуд.

— А как было на самом деле?

— Мало еды. Много людей, оставшихся без крова.

Луиза кивнула.

— Понимаю.

— Попадались женщины с бритыми головами.

— Почему?

— Потому что они гуляли с немецкими солдатами.

— Правда? Неужели они это делали?

— Коллаборационистов нередко расстреливали.

— И тырасстреливал?

Генри улыбнулся.

— Нет. Я был избавлен от этого, я ведь служил в армии Соединенных Штатов.

Луиза потрясла в воздухе сжатым кулаком:

— Добрый старый девяносто третий!

— Вот именно.

— Это было очень страшно?

— Нет. Но довольно скучно.

— Ну а в сражениях?

— Мне не так уж много приходилось в них участвовать.

Лицо Луизы вдруг стало серьезно. Она поглядела на отца, желая удостовериться в том, что сейчас, как, в сущности, и всегда, она может спросить все, что ей заблагорассудится.