И он, и его жена прекрасно говорили по-английски, и профессор Боннефуа прибег именно к этому языку, сразу начав расточать недвусмысленные и даже рискованные комплименты Луизе.

— Почему ваш отец так упорно прятал вас до сих пор? — спросил он.

— Я, вероятно, была в лагере, когда он последний раз приезжал сюда, — сказала Луиза.

— Но это просто безбожно, — сказал француз, бросая на Генри шутливо-осуждающий взгляд.

— Луизе еще только исполнилось шестнадцать, — сказал Генри.

— Только? Но этого вполне достаточно для девушки, если она к тому же так хороша собой.

— Laisse [13] …— вполголоса пробормотала мадам Боннефуа.

Сама она была тоже красива, элегантна, молода, и попытка пресечь флирт мужа с Луизой скорее была продиктована не ревностью, а смущенным выражением лица Генри.

Луиза же была в восторге.

— А папа говорил, что французы не водят никуда девушек моего возраста, — сказала она.

— Я не задумываясь мог бы назвать вам десяток французов, которые с величайшей охотой повели бы вас… куда угодно, — сказал Боныефуа, с лукавой усмешкой поглядывая на Генри.

— Но обычно это все же не делается, — сказал Генри, игнорируя усмешку.

— Нет, конечно, — сказала Шарлотта Боннефуа.

— Обычно нет, — согласился ее супруг, — но ведь и Луиза существо не обычное. Она на редкость красива.

— Ну что ж, годика через два я привезу ее снова, — сказал Генри.

— Если вам захочется что-нибудь посмотреть, пока вы здесь, — сказал Боннефуа Луизе, — дайте мне только знать.

— Ну, я бы не прочь побывать в «Фоли Бержер», — сказала Луиза.

— Ни в коем случае, — резко сказал Генри. — Ты еще слишком молода.

— Слишком молода? — повторил Боннефуа. — Слишком молодым быть невозможно. Слишком старым— да.

Он рассмеялся, и его жена рассмеялась тоже — несколько принужденно. Генри улыбнулся, и, оставив наконец в покое Луизу, мужчины заговорили о конгрессе.

— Правительство везде, где только может, ставит нам палки в колеса, — сказал Боннефуа. — Оно теперь, пожалуй, более враждебно настроено по отношению к вам, американцам, чем к Советской России, хотя предполагается, что мы с вами — союзники, а СССР — наш противник.

— Да, порой похоже, что так, — сказал Генри.

— Но ваше правительство держится хорошо… Я хочу сказать, что ваш президент так терпелив, в то время как наш старик… он даже не отличается хорошими манерами.

— Жена нашего покойного президента любит французов, — сказал Генри улыбаясь. — Ее девичья фамилия Бувье.

— Ну, а остальные? — спросил Боннефуа. — Как относятся к нам в правительственных кругах? Сенатор Лафлин, например?

Услышав эту фамилию, Луиза перестала глотать устрицы.

— Видите ли, — сказал Генри, — он принадлежит к той категории американцев, которые чувствуют себя несколько уязвленными.

— Я так и полагал, — сказал Боннефуа, откидываясь на спинку стула.

— Бенни Лафлин говорит, что французы — неблагодарная нация, — сказала Луиза, — и что это черт знает какое нахальство с их стороны — выступать против американцев, после того как мы спасли их от Гитлера.

— Бенни — это его сын, — сказал Генри.

— Яблочко от яблочка недалеко падает, как я посмотрю, — сказал Боннефуа и, по-видимому, остался очень доволен тем, что так «перефразировал» иностранный идиом.

— Но англичан он не любит тоже, — сказала Луиза, — так что, по-моему, он просто туповат.

— А за что он не любит англичан? — спросила Шарлотта Боннефуа.

— За то, что они сделали с ирландцами, когда послали своих карателей против шинфейнеров [14] . Но он это говорит только для того, чтобы позлить меня, потому что его дедушка был ирландец, а мой прапрапрадедуся — англичанин.

— Ваш… прапрапрадедуся? — вкрадчиво переспросила француженка, подчеркнутым умалением возраста.

Луизы возмещая переоценку его, сделанную ее мужем.