В руке у нее был бокал с коктейлем, и она уже переоделась для вечера в блузку и юбку. Когда Генри подошел к ней, она улыбнулась, опустив уголки губ. Он хотел ее что-то спросить, но потом отвел глаза и промолчал.

— Как прошел день? — спросила Лилиан.

Генри пожал плечами.

— Как обычно.

— А у тебя? — спросила Лилиан Луизу.

— Неплохо. Ходила в кино в Бостоне.

— Что-нибудь интересное?

— Дрянь.

— Я же тебе говорила.

— Ну да, только я уже пообещала Шерри и остальным девочкам.

— Она говорит, что роман лучше, — сказал Генри.

Лилиан улыбнулась мужу. Луиза, перехватив эту улыбку, опустила глаза, нахмурилась и повернулась к отцу.

— Можно мне выпить тоника?

— Разумеется.

— Если это последняя бутылка, ступай принеси еще, — сказала Лилиан, когда дочь направилась к бару.

— А где Лаура? — спросил Генри.

— Она у Бруксов.

— Нам придется поехать за ней?

— Они обещали отвезти ее домой. Она у них и поужинает.

— Мы куда-нибудь идем сегодня?

— Нет, на этот раз нет.

— Слава тебе господи, — сказал профессор и осушил свой первый бокал джина с вермутом.

Комната, в которой они сидели втроем — отец, мать и дочь, — неторопливо потягивая напитки, была совсем недавно отделана заново и элегантно обставлена, но о том, что профессор не только очень известен, но и богат, говорили в первую очередь висевшие на стенах картины. Помимо рисунка Тулуз-Лотрека, здесь было полотно Ротко, небольшая картина Тобей, этюд в розовых тонах Ренуара и акварель Писсарро. И в глубине гостиной — жемчужина этой небольшой коллекции: «Женщина в ванне» кисти Боннара. Именно для того, чтобы создать нужный фон этой картине и была выбрана светло бежевая краска для стен; с Ротко этот цвет гармонировал не столь удачно. По обе стороны камина стояли невысокие, встроенные в стену книжные полки, с которых глядели не обычные корешки ученой библиотеки профессора, а старый пергамент, поблекшая кожа и золотое тиснение собрания настоящего библиофила. Сверху на этих полках, а также в разных других местах гостиной находилось несколько красивых, редких и ценных предметов: египетский саркофаг пятого века до нашей эры, в котором некогда покоилась мумия ребенка; инкрустированный ятаган, который мог бы принадлежать Саладину; серебряные с позолотой и гравировкой часы, примерно восемнадцати дюймов в высоту, работы парижского мастера, жившего в годы правления Людовика XV.

Бюро Лилиан относилось к той же эпохе, что и часы; сейчас крышка была откинута, и на доске в некотором беспорядке лежали бумаги. На полочке бюро стояли две фотографии в серебряных рамках: одна из них запечатлела Генри в молодости (банальный портрет подающего надежды молодого человека), на другой можно было лицезреть все семейство три года назад, когда Лауре было девять лет, а тринадцатилетняя Луиза походила на сорванца мальчишку. На фотографии все они казались счастливыми — более счастливыми, чем теперь, — впрочем, тогда они ведь знали, что глаз объектива вот-вот откроется и увековечит их, в то время как теперь никто за ними не наблюдал.

Минут через двадцать Лилиан направилась в кухню приготовить ужин, Луиза поднялась к себе в спальню, а Генри прошел через холл в свой кабинет.

Кабинет был вполовину меньше гостиной и имел более строгий вид; здесь не было ни старинных переплетов, ни пергаментов, и бумаги не были разбросаны на столе с элегантной небрежностью, а лежали стопками в суровом порядке. Тем не менее здесь тоже имелся уютный маленький камин, два кожаных кресла с медными гвоздиками и небольшая картина Брака на свободной от книг стене, выкрашенной в коричневый цвет того оттенка, который выгодно усиливал эффект от сочных зеленых и желтых тонов этого произведения искусства.

Генри Ратлидж взял книгу и сел, пользуясь возможностью за полчаса до ужина ознакомиться с только что изданным трудом по интересующему его предмету. Прежде чем приняться за чтение, он скользнул глазами по книжным полкам, где стояли его собственные труды: «Теория и агитация» и «Немецкая традиция в политической мысли Америки». Эту последнюю книгу ни один студент Гарварда или любого другого университета не позволил бы себе просматривать так бегло, как профессор Ратлидж намеревался просмотреть книгу, которую он держал в руках. Впрочем, надо сказать, что мало кто из профессоров политической теории, имеющих кафедру, с такой же добросовестностью, как Генри Ратлидж, следил за развитием ученой мысли в своей области. Взгляд профессора, покинув полки, задержался на мгновение на небольшой стопке отпечатанных на машинке листков, лежавших на обтянутой кожей доске его стола, — на своем незаконченном труде, и вернулся к книге, которая была у него в руках. Почитав несколько минут, он отпил первый глоток третьего мартини.

В комнате Луизы, где она сидела, наскоро перелистывая роман, который лег в основу только что просмотренного ею фильма, на стене висела подписная литография Шагала, а для Луизы это были просто какая-то женщина и птица, неотступно следившие за ней глазами во время всех детских болезней, перенесенных ею в этой комнате, совершенно так же, как для Лауры — а ей теперь уже исполнилось двенадцать лет — висевшая на лестнице картина Леже была просто намалеванным на холсте жутким чудищем в клетке, потому что сквозь переплетения кубистской конструкции на нее пялился одинокий глаз. В последнее время Лаура несколько примирилась с чудищем, во всяком случае, оно уже не казалось ей таким зловещим, однако и теперь она не имела представления о том, что недавно открыла для себя Луиза: чудище стоило что-то около сорока тысяч долларов. Впрочем, если бы это и стало ей известно, то, будучи безукоризненно воспитанна и совершенно неиспорченна, она бы не стала раздумывать над значением этого факта, ведь Ратлиджи, даже по американским масштабам, были людьми богатыми, причем богатство пришло в семью и со стороны мужа и со стороны жены, и повторялось это уже не одно поколение, в результате чего в семье утвердилась своеобразная пуританская философия, строго определявшая, что можно и чего нельзя делать с помощью денег. Луизе и Лауре не полагалось иметь ничего из ряда вон выходящего, чего не могли бы иметь другие дети их круга, а если принадлежавшие им вещи — особенно одежда — были лучшего качества и более элегантны, то сами девочки этого почти не замечали.

К половине восьмого Лилиан приготовила ужин для всей семьи. В последнюю минуту в кухню заглянула Луиза с предложением помочь. Мать иронически улыбнулась и велела ей пойти сказать отцу, что ужин готов. Дочь вышла в холл, а Лилиан достала из жаровни кусочек мяса, чтобы попробовать и еще раз убедиться: конечно же, это не заурядный бифштекс, а самое лучшее филе, лучше не бывает. Вошел профессор — он уже сменил пиджак на джемпер — и сел за стол; лицо его казалось более озабоченным, чем обычно.