– Ты привыкнешь. Вот увидишь. Сначала тебе будет немного больно, как будто от царапины. Но это быстро пройдёт. Даже шрама не останется. Ты ничего не будешь чувствовать.

Вот в этом-то и было дело: с тех пор как Ханна стала русалкой, она стала многие вещи чувствовать по-другому. Мир стал гораздо ярче и удивительней, от такого мира было нелегко отказаться.

– Ты только посмотри! – воскликнула Мэй, когда Ханна вплыла в пещеру. В руках у неё был листок бумаги.

– Что это? – поинтересовалась Ханна.

– Подплыви поближе и посмотри сама. Только не трогай мокрыми руками. Это акварель.

– Какой красивый рисунок, – прошептала Ханна. – Она хочет встретиться с нами. Разве ты не видишь? Это же яснее ясного, Мэй! – Её голос дрогнул, и она заплакала.

– Ханна, что с тобой? – Мэй положила руку на плечо сестры.

– Он был одним из нас, – проговорила она, слезинки одна за другой скатывались по её щекам.

Мэй почувствовала, как где-то глубоко внутри неё зародился страх. Она нервно дёрнула хвостом и покрепче обняла Ханну:

– Кто? О ком ты говоришь?

– Стэнниш Уитман Уилер, – едва слышно проговорила Ханна.

– Художник?

Ханна кивнула. Холодок пробежал по спине Мэй. Она вздрогнула: чешуйки на её хвосте мрачно сверкнули, как будто само её существо излучало страх. Она догадалась, о чём Ханна хочет её спросить. Мэй никогда не заговаривала об этом с сестрой: боялась заговорить.

– Однажды в деревне он принял тебя за меня? – спросила Ханна.

– Да, – чуть слышно пробормотала Мэй.

– Ты шла по переулку. Он видел только твой затылок и волосы и подумал, что этот я. Понимаешь, Мэй, он… он… – прошептала она, – мой возлюбленный.

– Но ты же говорила, что он сын моря.

– Былсыном моря. Он не может вернуться.

– Почему?

– Это всё Законы соли, Мэй. Если он попытается вернуться в море, то погибнет. – Ханна сокрушённо вздохнула. – Мы очень сильно любим друг друга. Что может быть ужаснее?

– Возможно. – Мэй подумала о Хью Фицсиммонсе, о его прекрасных серых глазах, которые завораживали и притягивали её, и доброй улыбке, и о том, как сияли эти глаза, когда он смеялся.

– У меня тоже есть возлюбленный. Он не имеет никакого отношения к морскому народу, он самый обыкновенный человек, поэтому у нас не было выбора.

Был поздний вечер, когда Люси вышла из своей комнаты, чтобы взять книгу – почитать перед сном. Оба родителя коротали вечер в маленькой гостиной. Отец читал, а мать зашивала небольшую прореху в одежде преподобного. Лицо миссис Сноу приняло обиженное выражение, как только она заметила дочь:

– Люси, этим утром, когда мы встретили герцога в клубе, тебе не следовало… не следовало… – Она начала запинаться.

– Не следовало? Чего не следовало? Мама, я была предельно дружелюбна.

– Да, ты была дружелюбна, но так беспощадно интеллектуальна! И зачем ты упомянула Оскара Уайльда, этого бесстыдника?

– Мама, он – известный драматург, и герцог знает его и Джеймса Уистлера тоже. – Она не призналась, что он знает и Лили Лэнгтри, действительно скандальную красавицу, у которой, так во всяком случае говорили, была интрижка с самим принцем Уэльским. В Англии у герцога было много интересных друзей. Он посещал все выставки и театральные постановки. Люси вспомнила, как красноречиво он описывал античные скульптуры Парфенона, выставленные в Британском музее: «Когда вы стоите перед ними, Люси, просто не верится, что они сделаны из камня. Границы пространства и времени как будто стираются, и вы становитесь частью…» – Он сделал паузу, чтобы подобрать слово. «Часть грёзы». – «Точно. Часть грёзы, которая длится вечность мгновения».

– Мама, я не понимаю. Я искренне интересовалась тем, что он рассказывал о жизни в Лондоне, о музеях, и я думала, что была достаточно дружелюбной.

– Моя дорогая, – отец поднял глаза от своего чтения, – дружелюбие не та величина, которую можно измерить и отсыпать, как сахар или муку.

Люси замерла, пытаясь придумать ответ. В голову совершенно некстати лезло то, что для Финеаса у неё был неограниченный запас «дружелюбия». Она подняла глаза на мать и покорно улыбнулась:

– Я постараюсь быть менее интеллектуальной, мама, и более дружелюбной.

Лицо Марджори смягчилось. Она взяла Люси за руку и немного сжала:

– Это чудесный шанс. Он правда заинтересовался тобой. И он – настоящий герцог! Ты можешь стать герцогиней! Мне кажется, герцоги важнее графов. Взять хоть Маффи Форбс с её графом Лайфортом. Как она будет называться: графкой? Графьёй?

– Нет, дорогая, – поправил её преподобный, откладывая книгу под названием «Подробное описание титулов Британской империи». – Маффи Форбс станет графиней. Графиней Лайфорт. И я нахожу её прелестной. Она захотела вступить в ряды служителей алтаря и заниматься подготовкой цветов для воскресных служб. Она предложила местные цветы – люпины – у них сейчас как раз сезон цветения, и маргаритки. Я сказал ей, что ты будешь счастлива помогать ей, Люси. Я думаю это знакомство бесценно для тебя.