Товарищ задумчиво всмотрелся в бутылку, раздумывая, стоит ли повторить.

— Так что с тобой приключилось? — проронил он, отвернувшись от сосуда.

— Взял сегодня Харона. А потом выпустил: всем вокруг очевидно, что он — Душегуб, но все при этом говорят, что улик нет. И эта скотина была за решёткой!

— Расслабься. Если всё так очевидно, то ему от тебя не деться.

— Хотелось бы верить…

Добавил жалостливых нот я не зря — расчёт оказался верным, и дружище сподобился подлить мне ещё вина. За здоровье Освальда!

— Столичные так и не вернулись, — пробормотал Тим, задумчиво пялящийся мне в затылок уже третий час кряду.

Я лишь дёрнула ухом, но тут уже вернулась к окну, поняв, о ком речь. На улице темно и ветрено, шумит довольно громко, яростно и весело. Ветру некогда грустить, ветер вообще какой-то безэмоциональный.

Именно это мне не нравится в окружающих, когда у самой внутри всё воротит. Шесть царапин не идут из головы. Тиму не понять. Уж его-то родных маньяки не убивали, он не находил затем этого ублюдка, не спускал на него псов!

— Марка тоже нет.

— Никуда он не денется, — невежливо швырнула я обратно.

— Честно говоря, не за него беспокоюсь, — шериф поработал руками, чтобы подкатиться поближе, — Уолтер доложил, что всё путём, я позволяю себе сомневаться. Эти двое обожают друг друга выгораживать.

Не обращая внимания на моё безразличие, Тим от души посмеялся старческим трескучим смехом.

Потом продолжил совершенно спокойным голосом:

— В одном, Кейт, ты неправа.

— Не думай, я спрашивать не буду, — выдала я после затянувшейся паузы.

— А в том, что Чедвер Гомаргольц — Душегуб. Согласен, таких ублюдков ещё поискать, мне он не нравится, жителям он не нравится, а расправиться с детьми вполне мог. Люди будут только рады, если его повесить…

— Ну, так ведь есть доказательства!

— Все ваши доказательства не стоят блох на спине псины на улице. Запомни, я не позволю линчевать людей по первым же подозрениям. Вина должна быть очевидной.

Всё никак не могу заставить себя повернуться в его сторону.

— Принципы…

— Да, Кейт, принципы. Я за всю жизнь не отправил на плаху ни одного невиновного, у меня в тюрьме все сидели по делу, и коль уж мне осталось немного, я хочу остаться без пятен.

Похвально, Тим, я просто в шоке от твоей ангельской чистоты, которую ты сам себе придумал.

На душе пусто, все мысли сгрызла саранча, мечутся какие-то эмоции, но я не в состоянии понять их. В таких случаях можно просто закрыть глаза и заснуть. А я не хочу спать, хочу встать! Когда ты не можешь чего-то элементарного, желание кусает изнутри за рёбра!

— Ты бы расслабился, — прошуршали его поганые слова.

— Всё, что ты умеешь! Расслабляешься, плюёшь на всё, махаешь рукой! Я устал за тебя всё делать!

— Да что ты сделал для меня? Сколько тебя знаю, ты всё поёшь свой высокопарный гимн о вещах, к которым не имеешь отношения! Единственное доказательство твоего величия — это твои же собственные слова, которые, тут и не смей спорить, не являются вескими…

— Слишком красноречиво несёшь чушь, — осадил я крикливого выскочку.

Но и не подумал униматься:

— Последняя твоя фраза лишена смысла и сказана лишь для того, чтобы последнее слово осталось за тобой. Это для тебя важно, Саймон?

— Мне больше не нравится это имя.

— Хорошо… Что теперь? Хьюго? Сэш? Доутворт? Какое ещё имя ты себе выдумаешь? Пока я привыкал к Саймону, ты успел выдумать шесть штук! Я все шесть проигнорировал и очень даже кстати, так как ты вновь решил вернуться к Саймону!

Мы могли бы долго спорить, избегая попыток разорвать друг другу глотки. Затем он исчез… или я исчез…

Идти пришлось долго, особенно по темноте, сковавшей нас со всех сторон. Здоровяк, представившийся Джоном, предлагал осветить округу, но Юрико запретила.

Один раз пришлось унимать товарища Джона по имени Твид, который порывался сбежать. Ловкая быстрая скотина чуть не обвела нас вокруг пальца, если бы её не выдал друг-леший…

Всё оставшееся время они только и знали, что переругиваться.