— Нет, нет, но все-таки, я думаю вам тяжело. — Вера вздыхает.

Павел Иринорхович смеется.

— Какая вы смешная, моя племянница, и милая.

— Я милая? Нет, я просто думаю о том, что вы привыкли к одиночеству, что мы вам немного в тягость. Но это пока. Потом мы, вероятно, устроимся иначе.

— Ах, что вы.

Боря жмется. Ему как-то неудобно от этих Вериных искренностей. Как она может? И ей это так легко, должно быть. Я не могу, я не могу ничего такого сказать, хотя и надо иногда.

— Ваше здоровье. Я вина не пью, но ради такого исключительного случая.

Вера смеется и чокается с Павлом Иринорховичем. Тот улыбается одними глазами.

— Спасибо.

— Бобик, а ты что, дикаренок?

— Я? Я тоже, я тоже пью, буду пить.

— Как ты можешь с ним так говорить? Вот сюда, да, наши комнаты рядом. Не правда ли трогательно, мне неудобно, например, с ним о чем-нибудь…

— Ах, это все глупости, ты ничего не понимаешь. Пусть не воображает, что мы на всю жизнь, на шее…

— Вера, ты знаешь, она милая, но она суховатая.

— Кто? Ксения Эразмовна?

Пауза.

— Я думаю, она влюблена в дядюшку.

— Ах, глупости. Она нас просила зайти. На днях надо будет.

— Я ни за что.

— Почему? Почему? Ах, малыш, эта этажерка совсем некстати, возьми ее к себе. Нет, нет, к Ксении Эразмовне ты пойдешь, и больше нет разговоров об этом.

В комнате Верочки уютно, очень много вещей, но Вера все переставляет по-своему и занимается всем этим очень серьезно. Боря стоит у окна и барабанит по стеклу. На улице снег, пушистый, пушистый.

— Вы, конечно, не в карты, Борис Арнольдович?

— Да.

— Да в карты или да не в карты?

— Не в карты.

— Тогда в розовую, в розовую. Эдуард Францевич! Вы тоже не в зеленую. Идите в розовую, с баронессой, что вы морщитесь. Как вам не стыдно, она очаровательна. Вот право… Борис Арнольдович, а вы с кем? Ну, хорошо, тогда со мной. Эдуард Францевич, пожалуйте и вы со мной, баронессу представим полковнику.

— Фи, фи…

— Не говорите гадостей. Борис Арнольдович в первый раз у нас, он подумает, Бог знает что.

В розовой гостиной довольно большое общество. Это очень странно, что молодежи не так много, как это бывает обыкновенно, хотя хозяйка вечера совсем молоденькая.

— Ну, это совсем неправда.

— Т. е. как совсем?

— Так. Так. Я знаю, что Англия не такая коварная, как ее хотят изобразить.

— Боже! В розовой гостиной, и говорят о политике. Здесь только игра и все молоды.

— О, полковник, ваша игра не при чем, здесь все должны быть молодыми.

— Как, Верочка, ты болтаешь о политике?

— Не вмешивайся, не вмешивайся. Помни, что на вечерах, чем дальше держится брат от сестры, тем лучше. — Верочка, разгоряченная, видимо, не на шутку спором с полковником, сердито смотрит на Борю. На ней белое газовое платье, с черной лентой, она совсем хорошенькая. Боря с удовольствием смотрит на нее.

— Хохотушка.

— Что?

— Я говорю, хохотушка записалась в политики. А ты сегодня хорошенькая.

— Сегодня? Это мило. Кстати. Эдуард Францевич любит англичан. Я это знаю, он душонок.

— Ах, вот в чем дело.

— Тише. Тише. Милый, заговори с ним.

— Ты же говорила, что на вечерах, чем дальше брат…

— Ах, оставь, оставь, глупости, это тогда, а теперь…

— Горячий спор между братом и сестрой? — Звенят шпоры. Бархатистый вкрадчивый голос совсем над ухом. Вера оглядывается. Рядом Эдуард Францевич, гвардейский поручик, почтительно склонивший голову.

— Ах, нет, не спор. Я его распекаю. Он дикаренок.

— Неправда, Вера, ты…

— Молчи. Молчи, ты только глупости болтаешь.

Отношения обостряются. Требуется вмешательство третьей державы.

— Ах, Эдуард Францевич, заступитесь за меня, он меня пилит.

— Я ухожу, ухожу.

— Боби, Боби, вернись сейчас же, куда ты?

— Ксения Эразмовна. Ксения Эразмовна. Он не слушается.

— Кто? Викентий Алексеевич?

— Фанты, фанты должны исполнять все. Викентий Алексеевич, извольте исполнять. Вам что? Статуей?

— Это не совсем приятно, но все же.

— Ах, Ксения Эразмовна, Вера Арнольдовна требует почти невозможного. Я не могу на одной ноге…