На эстраде полукруглого зала полный, розовый человек во фраке. Перед ним столик, на столике графин с водой и стакан и еще объемистая рукопись.

— Боже! Неужели он всю рукопись?

— Тише, тише, сзади кто-то шикает, кто-то смеется.

— Это Аносов Толстый. Не умный, но говорят зажигательный. Впрочем, для меня он очень скучен. Розовый человек во фраке (Он же Аносов) начал говорить сразу как-то напыщенно, в тоже время фамильярно, то, разводя руками, то, потирая их. Пачку мелко исписанных листов он держал в руках, но в нее не заглядывал. Закончил он свою речь, длившуюся целый час так:

— Итак, та литература, о которой я говорил (удар в грудь) — это поле, огромное поле (развод руками) по которому бродят гениальные полководцы, полководцы ума (стук по голове), таланта и воли, ища применения сил, вдаваясь иногда в крайности (снисходительная улыбка), но всегда, всегда высоко держащие свое знамя (повышение голоса), знамя любви, правды и (придыхание) свободы (поклон).

Гром аплодисментов, несмолкаемый шумный, горячий, точно стены и потолок рушатся… Яркий электрический свет: молодые лица, доверчивые глаза, почти с благоговением смотрящие на пухлого розового (теперь пунцового) человека во фраке, кланяющегося на эстраде, прижимающего руки к груди, к бедрам, и готового, казалось, снять с себя все и отдать ближнему. Как трогательно, смотрите. Ему подносят цветы.

— Знаете, у него жена в прошлом году умирала с голоду, бросил ее, влюбился в гимназистку, по подписке собирали ей.

— Какая гадость.

— Нет, это выдумка. От зависти.

— Ведь это частная жизнь. Она не имеет никакого отношения к его выступлениям на диспутах.

— Вам тоже не нравится? Я рад. Он противный. Вот эта Грановская. Да. Та самая знаменитая. Ее романами зачитываются все. Она очень милая. Я ее страшно люблю.

— Вы с ней давно знакомы? — послышался чей-то голос.

— Нет. Недавно. На одном литературном вечере…

Эдуард Францевич в дверях. Проносится волна людских голов. Эполеты военных, форменные тужурки, сюртуки студентов, изредка мундиры, прически дам, косички гимназисток. Пахнет духами, пудрой, потом, сукном.

— Алексей Бикс, Бикс.

— Где?

— Там, внизу, да вот же с толстой дамой говорит.

— Кто эта такая?

— Ах, счастливая.

Толпа кидается к Биксу. Аплодисменты. Овации. Откуда-то берутся цветы…

— Это самый популярный поэт, Эдуард Францевич.

— Бикс?

— Ах, Бикс, я немного читал.

Высокий, стройный, очень красивый Бикс раскланивается, улыбается.

— Борис Арнольдович. Ваша фамилия на афише. Выступаете?

Боря целует руку Грановской.

— Нет, я только несколько слов. Может быть, и не выступлю, слишком много светил.

— Нет, нет, вы должны обязательно выступить. Я ведь вас пришла послушать. Да, в среду на масляной, не забудьте к нам на маскарад.

— В любом наряде?

— Да, да, конечно, в чем угодно.

— Должно быть что-то необычное?

— Нет, нет, у нас просто.

— Вы будете выступать?

— Не знаю. Мне очень не хочется. Я хотел сказать несколько слов о новых писателях, непризнанных, над ними теперь смеются: Ябликов, Бринц и другие, но здесь такая публика…

— Тем более, тем более, должны выступить. Это произведет впечатление. Пора.

— Борис Арнольдович, милый, кстати, чтобы не забыть, когда будете говорить. Напомните, между прочим — это, видите ли, я даже приготовил. — В Борину руку попадает вчетверо сложенный лист бумаги. — Вы можете прочесть, как образец новой поэзии. — Моя фамилия — Новиков. Ведь вы помните?

— Да, да, конечно. Мне ваши стихи нравятся, хорошие.

— Борис Арнольдович, Вы, кажется, в критики записались?

— Эдуард Францевич, я почему-то очень волнуюсь.

Старенький председатель диспута вздыхает. Звенит колокольчик. В зале душно. Электричество как-то особенно ослепительно. Боря не выходит, а как-то выкатывается на эстраду. Не может ничего сказать. Как много народа. Со всех сторон любопытные взгляды. Боря выступал очень редко, больше на студенческих, и теперь он чувствует, что всё, что он хотел сказать, расплывается, тает, он хочет что-то сказать, но в это время чей-то голос из амфитеатра громко спрашивает:

— Как фамилия? Громче. Громче. Не слышно.

Раздается смех.

«Чего они смеются? — думает Боря. — Во мне нет ничего смешного. Когда толстяк Аносов пыхтел, было гораздо смешнее, однако над ним не смеялись, наоборот, хлопали». Опять звонок, усталый, и Боре кажется досадным голос председателя:

— Борис Арнольдович Анайцев.

— Как? Как?

Вдруг со стула поднимается Аносов и своим мягким, сочным голосом говорит:

— Господа! Тише. Будет говорить молодой литератор Анайцев.