— Бобик, ты чем-то недоволен?

— Нет, нет.

— Эдуард Францевич, ведь он чем-то недоволен?

— Мне кажется Борис Арнольдович немного не в духе?

— Я? Нет. Совсем в духе. Только устал. Я ведь не привык к вечерам. Живу отшельником.

— Ах, неправда, неправда, он все выдумывает.

— Давайте, чтобы развеселить вашего брата, поедемте на острова, освежимся.

— Ах, как чудно. Бобик, Бобик, конечно да?

— Мне все равно. Пожалуй.

— Ах, какая снисходительность. Самому хочется больше, чем мне.

— Нет, тебе больше.

— О, эта ссора так очаровательна, я так жалею, что у меня нет сестры. Значит едем.

С маленькой сворачиваем на большую улицу. От фонарей снег желтоватый. Верочка кутается в шубу, под руку с Эдуардом Францевичем. Боря думает. Зачем иду я? Я совсем лишний, а он милый, этот Эдуард Францевич.

— Вот здесь. Это наш подъезд. Да. Спасибо. Заходите. Будем рады. Мы с братом здесь недавно.

— Это квартира сенатора Релидова?

— Да. Вы его знаете?

— Я встречался с ним у фон Корн. Он сегодня не был?

— Это мой дядюшка. Наш дядюшка. Он сегодня вероятно занят, мы его мало видим.

Эдуард Францевич целует Верину руку, звенит шпорами, улыбается.

— Было так хорошо проехаться. Спасибо.

— И мне, и нам… — Верочка кивает головой.

Падает крупный снег на шубу, на Борино пальто.

— Бобик, Бобик, как в сказке снег. Особенный такой. Правда? Он, душонок, душонок. Правда?

Лаврентий медленно открывает дверь. Должно быть, он не привык к таким поздним возвращениям.

— Прикажете кушать? В маленькой столовой накрыто.

— Нет, мы ужинали.

— Я думаю об отце. Знаешь, ведь он был далеко.

— Нет, мама очень любила.

Пауза.

— Знаешь, во время поездок этих страшно мучилась. Это только так казалось, что вся в хозяйстве, это только для отвода.

— Ты думаешь?

— Да. Да. Я не думаю, я знаю, хорошо знаю.

Пауза.

— Но для нас, детей, т. е. тебя и меня, Сережу считать нельзя, он маленький.

— Это потому, что дела. Ты знаешь ведь.

— Нет. Нет. Это не то. Бывают и дела, и все, и можно успеть.

— Что успеть?

— Поговорить… и вообще.

— Ну, поздно. Я ложусь.

— Нет, подожди, ты всегда так на интересном месте. Я только, что хотел спросить. Ведь Эдуард Францевич славный?

Верочка краснеет.

— Ну конечно, я ведь я же первая сказала.

— Первая, но теперь ты не то… ты почему-то не хочешь говорить о нем.

— Глупости. Ты просто спать хочешь.

— Ах, нет, Вера, я, правда. Ты ведь была в Александринке?

— Когда?

— Ну, вот на днях. И Эдуард Францевич был. Ну, с Эдуардом Францевичем?

— Была, была, ну и…?

— Нет. Ничего.

— Вера.

— Что?

— Ты не откровенна.

— Ах, милый, ну ведь и ты…

— Я бы все-все сказал, но ведь ты помнишь? Тебе нельзя говорить.

— Опусти занавеску, Бобик, нет, не так, касалапик, иди спать, потом поговорим. Боже. Какой ты глупый, Боби, глупый. Ну, понимаешь, не теперь. Я сама ничего не понимаю. Помнишь, как в детстве, на своем языке: бея, бе, ни, бе че…

— Как странно, Кирюша, на этом же месте.

— Да, почти. Немного дальше было, вот там.

— Ах, да, но это все равно. Вы куда?

— Я по делу, недалеко.

— Николай Архипович?

— Нет. Но по его делу. — Кирилл улыбается. — Ведь все дела его — мои дела. А вы? Это не хорошо. Забросили нас. Давно не были. Это очень нехорошо.

— Нет, я не забросил. Вы знаете, Кирюша, это иногда приятно, очень. Раз, понимаете? Для перелома. Для… ну, когда вы еще не перебродили. Это важно. Такое очищение. Но не всегда. И потом, у меня отец умер, знаете? Я живу у дяди. Приехала Вера. Сестра. Хлопоты. Уроки. У меня тут не далеко урок, за углом, вот этот коричневый дом.

— Как странно. Теперь опять праздник. Смотрите — флаги.

— Да. Да. Только теперь зима.

— Уже теплее.

— Вы думаете?

— Да.

— Я люблю такую весну.

— Весну?

— Ну, да не весну постоянную, а вот такую, когда зима… и снег, и еще холодно, но уже не зима. Теплеет.

Пауза.

— Не забудьте же. По пятницам. Вы теперь не новый. Того не будет.

— Какой вы смешной, Кирюша, этого я не боюсь.

— Ну, прощайте.

— Ах, да, Кирюша.

Кирюша возвращается покорный, какой-то особенно бледный.