— Пора бы. Я к вам так расположен.

— Но вы не сердитесь.

— Нет, что вы.

— Я познакомился на балу в Технологическом с одним студентом, он мне очень нравится, но он такой грубоватый, решительный, а, я забыл сказать, что я был в дамском, ну понимаете, как быть?

Лицо Карла Константиновича стало вдруг грустным, потухшим.

— Вот видите, вы рассердились.

— Нет. Нет. Я только хочу вас спросить, Боря, зачем это вам?

— То есть как?

— Так зачем вам это все? Эти маскарады, переодевания, риск получить оскорбление? Ведь у вас есть друг, который вас любит, который готов сделать для вас все. Что вам еще надо? Разве вас может удовлетворить любовь, полученная обманом, хитростью или за деньги. Вы знаете, что вас любят, отчего же… — вдруг Карл Константинович склонился как-то боком вниз, на кресло, почти упал, замолчал, вынул платок. Было что-то жалкое, жалкое в его фигуре.

— Карл Константинович, Карлуша, не сердитесь милый, но ведь я не виноват. — Про себя Боря подумал: «Я виноват, я виноват, я гадкий, отвратительный это не от меня…» — Я люблю вас, но не так…

Боря смотрит на Карла Константиновича. Он не урод ведь. Скорее красивый. Высокий, стройный, военная выправка, какой-то почтительный, нежный, глаза приятные. Вот, совсем красивый, но что он может сделать, если все это не волнует, не мучит, как те серые глаза, то лицо, гадкое лицо ушедшего Василия.

Невский особенно наряден. Прохладный ветер колышет флаги. Праздник. Холодновато. Все купаются. Встречаются улыбающиеся лица, но редко. Боря спешит на урок (Ах, даже в праздник не дают покоя.)

— Борис Арнольдович!

— Ах, я вас не узнал, Кирилл, куда?

— Я к Николаю Архиповичу. Хотите? Он будет так рад. Часто спрашивает о вас, сегодня там особенно.

— Особенно?

— Да. Да. Но вы не поймете, вы будете смеяться.

— Как ваша мама?

— Ничего. В трауре.

Пауза.

— А я совсем легким стал. Понимаете, нет тяжести. Это все оттого… Мне не больно, совсем не больно о прошлом вспоминать. Помните, как все за мной ухаживали, мою болезнь, вы меня спасли тогда, вы добрый, пойдемте же.

— Нет, нет, ведь я на урок.

— Сегодня праздник.

— Это ничего. Урок спешный, надо подготовить.

— Но ведь вы придете потом, ну обещайте же.

— Хорошо.

Кирилл смотрит пристально, твердо. Откуда этот взгляд? Кого он напоминает? Ах, да, взгляд Николая Архиповича.

— Куда вы смотрите?

— Нет, так, знакомое лицо.

Борис всматривается. Мимо проходит Владимир Александрович Ольховин — влюбленный в «Ольгу Константиновну». Боря любуется красивым, смуглым лицом, гладко выбритым. Идет — улыбается. Чем-то доволен? Чем? Ах, да, ведь я ответил. Боря вспоминает свое письмо: «Люблю, люблю, но пока не могу встретиться. Скоро напишу». Вероятно, он получил недавно письмо. Милый.

— Я знаю, что вы придете.

Боря вспоминает, что рядом Кирилл.

— Да, да, «конечно приду». — Откуда взялось это «конечно»?

— Опять глухие улицы, переулки, слышны пронзительные свистки проходящих поездов. Близко вокзал. Пахнет грязным снегом, долго немытым платьем. Почему он выбирает такие ужасные места. Сегодня пятница, по пятницам там собираются. Боря смотрит на номера домов. Фонари с разбитыми стеклами, ничего нельзя разобрать.

— Вам кого?

— А что?

— Ведь ищете чего-то.

Перед Борей женщина лет 50, опухшая, седые волосы из-под косынки выбиваясь, треплются ветром.

— Мне (ах, какой ветер) номер 102.

— Архиповича?

— Да. Николая Архиповича.

— Нижний этаж, вот домик желтенький.

— Спасибо.

— Барин, с вас гривенник за указаньице.

Тоже убранство, что и там, в Крыму. Образа, свечи, обои темные, совсем черные, без узоров. Табуретки. Стол кухонный. Пахнет спертым воздухом.

— Борис? Арнольдович?

— Ах, Кирюша. А где же он?

— Он сейчас. Он сейчас. Тише. Ах, нет знакомиться не надо. Это братья. Сестры там за перегородкой. — Кирилл возбужденный, глаза блестят, лицо стало красивым. На нем длинная белая рубаха (какая-то грубая, шершавая материя). — Ах, вот он.

— Здорово. Здорово! — Николай Архипович выкрикнул несколько раз одно и тоже «здорово», «здорово» и прошел торопливо в соседнюю комнату. Одет в ту же грубоватую рубаху, как Кирилл.

— Вам, Борис Арнольдович, туда…

Борис входит в полуосвещенную комнату. На стенах висят цепи, веревки, палки, плетки. Борино сердце сжимается. Он пятится назад.

— Нет, нет, вы здесь останетесь. Надо переодеться.

— Боже мой! Ведь это какая то глупая комедия. Что это за красный балахон? Он мне узок.