Конечно, лихой казак не сдался, он мужественно боролся за свою жизнь. Только вот скинуть незнакомку с себя или вырвать собственную голову из её цепких ручек он никак не мог, хоть силы возвращались к Юхиму буквально с каждой секундой. Вероятно, именно энергичность дёрганья его и спасла. Вместе с возмущённым мычанием, ну не смог в этой ситуации иначе, членораздельно выразить он свой протест — и глотка пересохшая плохо повиновалась хозяину, и телеса обильные дыхание сбивали. Стыдно признаться, но знаменитейший казак, которого большинство окружающих считали сильным колдуном и, одновременно, претендентом на святость (странное сочетание, но и Сечь была не обычным местом), чуть было не укусил то, что мешало ему дышать. Бабский приём, но другого способа освободиться он в тот момент не нашёл.

К великому его облегчению, почувствовав дёрганье мужчины, женщина немного отстранилась и дала тем самым возможность вздохнуть. Как же порой человеку мало надо… Вот и Срачкороб почувствовал натуральное чувство счастья от простого набора воздуха в лёгкие. Дышать — это такое блаженство! Пусть от веры он отрёкся, но воспитание в исламской семье наложило неизгладимый отпечаток на личность, в том числе и на отношение к смерти от удушья.

— Недобре моему хлопчику? А от выпье вин для опохмелу чарочку наливочки сладкойи — зараз и полегчае.

Для продолжавшего попытки сфокусировать взгляд на собеседнице казака такие слова прозвучали приятней всякой музыки. Даже головная боль резко уменьшилась, и, наконец, удалось её рассмотреть (отметив про себя, что и пахнет женщина очень приятно, восстановившееся после последнего перелома носа обоняние это чётко зафиксировало), весьма красивой оказалась незнакомка. Вот только его попытка положительно отреагировать словесно не увенчалась успехом. Пересохшая глотка выдала только безобразное: — Кар!.. — отчего на глазах лихого и бесстрашного воина даже, сами собой, слёзы выступили.

Слава Богу (или кто там, на небесах), красавица поняла его правильно и немедленно осуществила своё благое намерение — слезла с кровати и налила из большой зеленоватой бутыли в чарку тёмно-красную жидкость, подала страждущему.

Юхим, горя от нетерпения протянул к вместилищу нектара руку и с ужасом обнаружил, что взять-то наполненную чарку не сможет. То есть взять-то возьмёт и, скорее всего, не выронит, но вот сохранить содержимое, донести его до рта не сумеет наверняка. Его верная прежде десница, так уверенно обращавшаяся с пистолем, саблей и поводьями, не знавшая промаху — что не раз спасало хозяину жизнь — не просто дрожала, а ходила ходуном, выписывая странные и не контролируемые им фигуры.

Казак предпринял невероятное усилие по обузданию вдруг проявившей своеволие конечности, но добился этим обратного эффекта — его самого начало пошатывать в такт движениям руки.

— Мму… му!.. — произнёс он, хотя собирался не мычать по-коровьи, а произнести: «Не могу». Однако не только рука, но и горло по-прежнему отказывались ему повиноваться, выставляя перед такой роскошной женщиной в самом неприглядном свете. От расстройства у него опять заболела голова, а из глаз сами собой потекли скупые мужские слёзы. А ведь сколько раз ему в детстве и юношестве говорили, что вино превращает человека в свинью, нечистое животное…

Женщина оказалась очень понятливой и добросердечной, а не только ослепительно красивой — настоящая пери. Она сразу поняла возникшую проблему и удивительно правильно отреагировала на неё.

— Не можешь узяты, тому що расплескаеться? Бидненький, що ж с вами, мужчинами, клята горилка делает… я сама тебе напою.

И рослая, пожалуй, что повыше самого Срачкороба, пышная, но не жирная, светловолосая и на вид совсем ещё не старая (кто их, женщин, разберёт, какой у них возраст) — в общем, настоящая красавица — села рядом с Юхимом, прижала его правой рукой к себе, а левой осторожно, так, что не пролилось ни капли, вылила ему сладкую вишнёвую наливку в рот.

Он уже приготовился к внутренней борьбе за невыплёскивание наливки обратно, по опыту тяжёлого похмелья знал о таком подлом поведении спиртного — вылетать обратно в рвоте, вместо растворения в желудке, приносящего облегчение исстрадавшемуся организму. Однако чудеса продолжались, никаких приступов тошноты не последовало, по жилочкам побежал огонь облегчения. Но одной чарки для ухода от мучений было мало, это Срачкороб помнил прекрасно. Продышавшись, не без опасения — воспоминания о двух предыдущих попытках заговорить были ещё свежи — произнёс, хоть и хрипловато, но вполне внятно:

— Спасыби, прекрасна панночка, вы спасли мени життя.

— Ой, — белые лицо и шея женщины заалели, хотя до этого она не смущалась собственной наготы, для тех времён явление редкое. — Та за що ж?!

— Як за що?! От помирав я у страшных муках и не мог сам спастыся. Но тут до мене спустилась дева немыслимой красы и доброты и вытягнула грешного козака з пучины отчаянья.

Женщина покраснела до уровня варёного рака не только лицом и шеей, но и плечами и грудью выше великолепного бюста, потупила взор, замахала ручкой.