«Кулеш!» — опознал содержимое миски, понюхав и лизнув собственную руку. Энергично, но негромко произнёс что-то неопознаваемое и застыл, держа кисть руки перед лицом (в темноте можно было только с трудом разобрать очертания пальцев) и чувствуя себя полным дураком. Скатерти на столе не было, носовичок, вспомнилось, ещё вчера потерялся, а жир на ладони раздражал неимоверно.

«Вытерты о шаровары чи кунтуш? Все одно йих потим выкыдаты, но де ж мени другие тряпки с пропиткой проты вошей знайти? Якщо завтра скомандують: По чайкам! Выйде, що весь поход у кулеши буду. Засмиють».

Казак — он на то и казак, чтоб находить выход из самой трудной ситуации. Юхим быстренько — благо никто не видит — облизал собственную ладонь, досушил-таки её о шаровары и опасливо начал шарить по столу дальше. Опрокинул со звоном чарку («ничего, всё равно пустая»), осторожненько сдвинул миску, чтоб не вляпаться в кулеш повторно и, аж сердце ёкнуло, услышал стук упавшей со стола посуды. Шибанувший в нос, мгновенно забивший все другие запахи аромат горилки (степень его привлекательности или отвратности, в связи со сложностью вопроса, лучше опустить), дал понять, что упало.

— Юхиме, с глузду зьихав, горилку на пол лить? — отвлёкся от поисков зажигалки по карманам Иван.

— Та я ж ненароком! — виноватым тоном отозвался Срачкороб. — Зажигалку на столе ищу, десь тут поклав.

— Поклав вин… О, так и я ж на стол поклав, колы трубку пидкуривав. Щас…

По столу что-то зазвенело и почти неслышно упало на земляной пол («А, чарку вронив»). Потом более массивный, стеклянный предмет грюкнулся о дерево стола («Кварту опрокинув»), — последняя догадка сразу же подтвердилась, ароматов сивушных масел в воздухе стало ещё больше.

— Та що ж це таке! — возмутился куренной, и тут, неожиданно для гультяев, в хате стало светло. Не дождавшись успешного итога поисков запропавших зажигалок, своей воспользовался Хмельницкий. Хотя от уже ставшего непривычным глазам света всем пришлось прищуриться, Юхим успел заметить, что Васюринский облизывает свои пальцы. Ох, и слаба человеческая натура! Даже у будущего святого — такой неприятности случившейся с человеком, вляпывания в миску с кулешом — Срачкороб порадовался и немедленно стал прикидывать, как её обыграть.

«Слава богу, не один я сьогодни попався у кулеш. Можно буде…»

Додумать будущую шутку не удалось. Не очень старательно пряча улыбку в усы, Богдан подошёл к столу, поджёг лучину и, пряча зажигалку в карман, перехватил инициативу:

— Що, Иване, вкусна в тебе рука, як що лижешь её будто мале дитя?

— Та в кулиш сунув у питьми, вляпався. Не зваты же з вулыци псив, щоб вылизали? — смутить прожженного политика такой малостью было мудрено.

— Це правильно ты говоришь, ничого дворовых псив у хату пускаты. А от накуриваты так, що у ний розгледити ничого не можно, не дило. Не пити ли вам с Федьком на двор, покуриты, продыхатыся, а мы с Юхимом покы об одной деле поговорымо.

Нисколько не считавшие до этого густой табачный дым вокруг помехой, Васюринский и Пересериднипро мгновенно прониклись пониманием важности свежего воздуха.

— Конечно, Богдан, вже идемо, — куренной поспешно сунул в карман свои зажигалку и кисет с табаком. Фёдор, согласившийся с предложением-приказом гетмана молча, мигом встал с лавки и они, прихватив по пути свои полушубки, выскочили во двор.

Юхим проводил их тоскливым взглядом. Нет, на улицу ему не хотелось, недавно бегал в отхожее место, и выскакивать из тепла хаты в пронизывающую сырость совсем не тянуло. Но вот самым чувствительным местом чуял, что Хмельницкий явился сюда не добрым шуткам посмеяться. И предпочёл бы лучше на свежем и влажном ветру постоять, чем говорить дин на один с гетманом. Состояние охмеления прошло полностью, только радоваться этому не получалось.

«За що вин мени може хвоста защемити? Ничого ж такого… гриховного… мабуть… не зробив… — от мучительных дум голова глухо звенела, а во рту застыл кисловатый привкус. — Може… щось незначне, там, таке, шо и не розглядиш здаля — нихто и не всерся. Але ж не гетьманови про таки маленьки дурости допитувати. Та и хлопци не ображалися… Майже… — Нихто в свару не лиз, шум не пиднимався… Якщо добре подумати, то и шуткував я в дорози всього-ничого. Поперва, воно, гидко себе почував писля гульбасу на Сичи, потим у походи не до того було — и щось не шуткувалося зовсим. Чарку-другу випив — и пид стил. Та на биса ж вин сюди прийихав???»

Срачкороб внимательно всмотрелся в кошевого атамана, присевшего на ту же лавку, где сидел он сам. Злости или, упаси бог, ярости на лице Хмельницкого не проглядывало. Что казака весьма порадовало — в гневе Богдан-Зиновий был страшен. Скорее гетман выглядел уставшим и расстроенным. И в неярком, колеблющемся свете лучины Юхим рассмотрел куда более многочисленные, чем два-три года назад морщины, небритую несколько дней пегую, с многочисленными вкраплениями седины щетину.

Хмель внимательно, но без агрессии посмотрел в глаза Срачкороба. Знаменитый шутник (которому сейчас совсем не хотелось шутить) увидел в них не злость, а озабоченность. Богдан тяжело вздохнул, видимо, предстоящий разговор и его самого не радовал.