— Ни! Головне — це срака! — твёрдо стоял на своём Фёдор, также сопровождая слова жестом — выводя руками окружность не менее метра в диаметре. Глаза раскрасневшегося уже от выпивки казака при этом масляно блеснули.

Юхима всегда животрепещущая для мужчин тема женских прелестей на данный момент не интересовала. Он прилагал титанические усилия, пытаясь сообразить, как ему избавиться от великой беды — быстрого опьянения.

Однако ничего неистощимые на проказы и шутки мозги ему не подсказали. Вместо прямого ответа на чётко заданный вопрос они ему карусель вздумали казать — завертев всё вокруг. Казак ухватился покрепче за стол, пытаясь остановить это безобразие, но проклятое кружение прекращаться не пожелало. Мужественно переждав головокружение, он, наморщив лоб и таращась в неведомую даль, сосредоточил все усилия на решении жизненно важной задачи, ведь если так и дальше будет продолжаться, то сама жизнь потеряет для него смысл. Что это за жизнь, если не можешь посидеть за чаркой с добрыми друзьями? А какой смысл и садиться-то, если, толком не начав гулянку, сползёшь под стол?

От натуги даже вспотел и чуть воздух не испортил, но ничего придумать не смог. Правда, головокружение прошло и слух, вроде бы, восстановился — голоса друзей, на некоторое время стал слышать куда лучше. Впрочем, вслушиваться в них Юхим не стал, решил посоветоваться. Не успел. Во дворе заливисто зашёлся лаем местный кабысдох, мелкий, тощий и невероятно блохастый. По случаю постоя в хате чужих, он сидел на прочной ременной привязи и на появление новых людей во дворе реагировал особенно зло.

Затем бухнули двери и в хату зашёл гетман. Судя по мрачному выражению лица — в крайне плохом настроении. Разговор мгновенно замолк, даже тени казаков — будто испугавшись, а не от порыва воздуха — замельтешили на стенах. Битые, стреляные, рубленые запорожцы, конечно же, не струсили, но и при виде хмурого Хмельницкого мигом потеряли мажорное настроение. Чего уж там, крутенек был кошевой атаман, даже самые отмороженные сечевики его, как минимум, уважали.

Богдан привычно высмотрел красный угол с иконами и перекрестился. Только после этого обвёл всех присутствующих взглядом из-под насупленных бровей, и нехорошо, криво ухмыльнувшись, спросил: — Гуляемо, значить. Горилку у походе ведрами лакаемо.

Казакам сразу стало зябко. Может от впущенного пришедшим холодного воздуха. А может и от самих слов. Питьё горилки в походе по запорожскому законодательскому кодексу гарантированно не имело похмелья — провинившегося топили или вешали немедленно по обнаружению такого проступка.

— Ты що, Богдане! — взвился с лавки Васюринский. — Якый поход?!! Мы ж у нього ще не выступали! Твоего приказу ждемо!

Собутыльники его энергично закивали, будто их кто невидимый затряс. У Срачкороба при этом весь хмель из головы вылетел, а Пересериднипро от волнения покраснел ещё больше. В общем-то, не было у них особого повода бояться за свою жизнь. Не стал бы приписывать такое преступление Хмель популярному кошевому и знаменитому шутнику, да к тому же и будущему святому, понимали это казаки. Понимать-то понимали, да… мало ли какие глупости обидные в мире не случаются?

Продолжая хмуриться, гетман задумчиво накрутил на палец длинный ус, переводя пронзительный взгляд с одного собутыльника на другого. В хате наступила мёртвая тишина, нарушаемая только потрескиванием лучины. Для сидевших застыв Юхима и Фёдора, стоявшего чуть наклоняясь — между столом и придвинутой к нему лавкой по другому и не станешь — Ивана тишина была ещё тягостной, давящей.

— Да? Глянь, яки послушные, горилку лакать. Ну, да ладно, лакайте, чорты, но щоб завтра ни в одном глазу! Поход на носу.

— Так мы ж готови, як ци… — Васюринский хотел сослаться на часто поминавшихся Аркадием пионеров, однако сообразив, что рядом сидит непосвящённый в тайну попаданца Пересерыднипро, замялся.

А тут и приличное объяснение для заминки появилось: Фёдор, сидевший не дыша, задержав воздух в груди, услыхав, что никаких репрессий точно не будет, шумно выдохнул. Не то что бы громко, но грудь у него была богатырская, с лёгкими очень солидного объёма и резко исторгнутый из неё воздух затушил лучину, погрузив хату во тьму, только несколько быстро блекнувших точек-угольков один за другим гасли на той самой лучине.

Все застыли от неожиданности, а потом… Юхим и Иван, имевшие при себе зажигалки, кинулись обхлопывать многочисленные карманы (влияние друга) в поисках необходимого предмета. Естественно, зажигалки затеяли игру в прятки, и находиться отказывались. Впрочем, тут же появилось предположение, что виноваты не бездушные вещи, а некто тоже бездушный, но деятельный и пакостливый.

— От бисовы козни! — немедленно озвучил эту гипотезу куренной. Увидь кто, как он сам себя тщательно облапывает, кто-то мог бы подумать о характернике нехорошо. Разумеется, только подумать — говорить вслух даже тихо-тихо, такие вещи о знаменитом колдуне… в запорожском войске подобные идиоты вымирали настолько быстро, что их мудрено было заметить. Однако никто в этой темени Васюринского рассмотреть не мог. Но и задевавшуюся куда-то зажигалку ему почему-то найти не удавалось.

— Да де ж вона! Ну, точно, нечистая сила постаралась, не маленька ж, — расстройство в голосе Ивана просто звенело. Действительно, коллективу в Азове удалось уменьшить этот необходимый в быту прибор до величины в хороший (как у самого куренного) мужской кулак и веса меньше пары фунтов. Много меньше, чем первые варианты, но не настолько, чтоб теряться в карманах.

Срачкороб же, наконец, вспомнил, что совсем не чёрт, а он сам положил свою зажигалку на стол и полез её искать. На ощупь. Первым делом он попал рукой в миску с чем-то жирным.