Передового насада древнегреческая мелодия тоже достигла, но на нём нашёлся человек, сумевший противостоять ей и навести на там хоть видимость порядка. Впрочем, у трёх шляхтичей, размахивающих саблями, но благоразумно не стреляющих, и полутора десятка хлопов и мысли не возникло, драться с лезущими с чайки сечевиками. Не стали попусту палить и пошедшие на абордаж казаки. Деловито залезли на высокую, по сравнению с чайкой, палубу, быстро рассредоточились по ней, попутно сгоняя застывших в безвольном ужасе хлопов на нос. Оружие те сами побросали, попыток сопротивляться не делали. Разве что кого-то из них пришлось приводить в чувство стусанами — бедолаги стояли, застыв от страха, и смогли передвигаться только после энергичного внешнего воздействия.

— Йа протест! — решительно выразил своё отношение к происходящему наиболее богато одетый человек на зерновозе на родном польском. Невысокий, зато весьма объёмный, с огромным брюхом, тройным подбородком и обвисшими щеками, как у набившего защёчные мешки хомяка. Даже благородная бледность это лицо не украшала, впрочем, она имелась на судне и у явных хлопов — один вид толпы до зубов вооружённых сечевиков способствовал подобному облагораживанию. Зелёный кунтуш, красные шаровары голландского сукна, выглядывающая из-под верхней одежды жёлтая шёлковая рубаха, украшенные разноцветными камнями ножны булатной сабли и уверенность, с которой рука держала дорогое оружие — всё указывало на шляхетство и главенство этого человека здесь. Одетый в грязные, многократно чиненные тряпки Сирко, выглядел рядом с важным паном наглым оборванцем-попрошайкой, разве что, сабля — в не менее дорогих ножнах — и револьвер, висевшие на поясе казака, вносили диссонанс в такое понимание происходящего. Характерник заметил не только бросающиеся в глаза детали, но и умный, волевой взгляд поляка.

— И проты чого высокоповажный пан протестуе? — атаман спросил без малейшей издевки в голосе, не вынимая клинок из ножен и не хватаясь за револьвер.

— Це произвол! Се есть корабли ясновельможного пана Станислава Любомирского, коронного гетмана Речи Посполитой, вы не маете права… — без труда перешёл поляк на русинский.

— У Речи Посполитой дие одне право — право сильного. У пана е сумнивы (сомнение), що воно на моему боци?

— Але…

— Нияких але! Ци корабли мени потрибни (нужны) и я, атаман вийска запоризьского Иван Сирко, их реквизую.

При звуках имени казацкого главаря лицо предводителя дрогнуло, видимо до него дошла одна из баек о запорожских колдунах, в которой упоминался Сирко. Однако продолжить энергично и бессмысленно протестовать это шляхтичу не помешало.

— Це произвол! Не маете права! Я буду скаржиться (жаловаться) крулю!

— Маю, маю. В мене сабель бильше, — откровенно ухмыльнулся характерник. — Та й, высокоповажный пан не скаже, куды ци корабли плывуть?

Рука толстяка, сжимавшая саблю, побледнела почти до снежной белизны, глазки сверкнули молниями из-под скрывших их почти совсем слоёв жира. Отвечать на вопрос атамана ему не хотелось. Поставки продовольствия злейшим врагам могли серьёзно ослабить положение Любомирских и фатально аукнуться ему самому.

— Так що никуды скаржиться нихто не буде. Прошу пана витдаты мени саблю.

Стоявшие за спиной предводителя два более бедно одетых шляхтича дружно бросили свои куда более скромные клинки на палубу, а вот у него самого с этим возникла проблема — кисть руки не хотела расставаться с родовым оружием. Не способствовали успокоению доверенного лица Коронного гетмана и посыпавшиеся как из рога изобилия комментарии сечевиков по его адресу. Крайне неполиткорректные и невежливые. Уже предвкушавший допрос наверняка много знающего об интригах при польском дворе человека, Сирко с пониманием отнёсся к трудностям пленника и подождал, пока тот смог, наконец, разжать кисть правой руки. Захват зерновозов прошёл без крови, об утонувшем-таки незадачливом беглеце со второй баржи никто не вспомнил.

За ночь зерно с насадов сгрузили на чайки, а пусковые устройства и ракеты перекинули в обратном порядке. Перегружали его на чайки не только поляки, кроме главного, тот удовлетворял любопытство Сирка, но и сечевики — время поджимало. Принципиальные противники мирного труда, в случае необходимости — для войны или грабежа — они умели работать с невиданными трудолюбием и скоростью. Неожиданная же добыча пиратов радовала — в голодные времена зерно стоило дорого. А вот грузили на баржи тяжёлые ракеты казаки уже сами, без поляков. Таскали мешки или смертоносные снаряды сечевики весело и зло, с многословными, совершенно неприличными комментариями, успевая ещё подгонять никуда не спешивших польских хлопов, причём, не только словесно, с обещанием батогов или купания в Висле, но и пинками. Попытавшиеся, было, сначала приберечь силы хлопы, забегали как наскипидаренные.

После разгрузочно-погрузочных работ произошло ещё одно неприятное действо. Сменившиеся на зерновозах экипажи ещё и, кроме предводителя, обменялись одеждой. К взаимному сильному неудовольствию — поляков не радовали вонючие от антинасекомной пропитки, латанные-перелатанные тряпки сечевиков, казаков — доставшиеся им с трофейной одеждой вши. Высокоповажному пану повезло — человека его комплекции среди вышедших в поход на Гданьск не было. На любом из них его одежда смотрелась бы странно и неестественно.

Почёсывание переодевшихся товарищей вызвало у сохранивших походную одежду приступ веселья и волну, нет, девятый вал довольно издевательских шуток. Особенно прикалывались над наказным атаманом, имевшим очень подходящую для этого фамилию. Сирком на Малой Руси обычно называли дворового пса, кабысдоха.

— Глянь, глянь, як чеше! От-от дырку протре.

— Иване, а ты зубами их хапай, тоби так зручнише (удобнее) буде!

— Семене, а ты чого чешешся? Ты ж вуж, а не пес!

— Иване, Иване, ногой спробуй! За вухом тоби ж ногою привычнее!