— Что же? — спросил тот.

— Да что, — саркастически заговорил Рулев младший. — В подобных случаях обыкновенно водится просить обоюдно прощения… А на мой взгляд — пока жили мы, так и делали по своему разуменью дело; а пришел конец, так и толковать нечего, потому — делу всякому конец.

— Умирает он, брат…

Рулев пристально посмотрел на него.

— Ты, кажется, хочешь сказать этими словами, что — ты же, мол, милый братец, и убил его? а?..

— Да, — сказал Андрей Никитич, и лицо его побледнело.

— Для тебя собственно, — продолжал он, становясь лицом к лицу с братом, — я могу сказать, что когда я говорил с отцом в последний раз, так делал честное дело и повторить его не откажусь никогда — понял? — сказал он отрывисто…

— Прощай! — сказал Рулев старший, надевая фуражку.

— Прощай! — отвечал младший брат и сел за работу.

Через несколько минут он встал и лег на кровать. Лежал он и час и другой.

По лестнице кто-то шел, тяжело и медленно ступая. Рулев обернулся. Вошел Кудряков в своем сюртучке и брюках, запущенных в сапоги, в накинутом сверху верблюжьем плаще и старом картузе. Он поставил в угол палку, снял плащ и крепко пожал руку Рулеву. Рулев был искренно рад ему.

— Приехал в город нарочно повидаться с вами еще раз до вашего отъезда, — сказал Кудряков, садясь на стул.

Загорелое лицо Кудрякова, на первый взгляд, было угрюмо, но всмотревшись пристальнее, можно было найти в его чертах одно только глубокое, твердое спокойствие. Люди, подобные Рулеву и Кудрякову, выработавшие самостоятельный взгляд на жизнь и определившие себе известный род деятельности, — всегда обладают полным, сосредоточенным спокойствием. Их можно растерзать, раздавить, убить, но запугать или заставить согнуться — нельзя. Они знают это.

Кудряков закурил свою трубочку.

— Я сомневался застать вас, — сказал он.

— У меня на руках есть еще чужие дела — дела завода, — сказал Рулев,

— Я об этом и не подумал, — заметил Кудряков.

Они проговорили далеко за полночь. А старый капитан умирал в своем маленьком домике. Перед образами горели лампады, на столе свечи. Шел дождь и стучал в саду по листьям деревьев. Старый товарищ капитана, полковник, сидел подле кровати умирающего. Тут же лежал, вынутый по просьбе старика, капитанский мундир, в котором старый Рулев геройствовал в битвах, и лучи света играли на его пуговицах.

Старший сын ходил по комнате, а младшего старик еще ждал напрасно.

— Не придет, — сказал он, наконец, глухо.

Дождь стучал. Андрей Никитич ходил по комнате, и шаги его резко отдавались по всему безмолвному дому. Заскребли где-то мыши, ветер зашумел деревьями, застучала в конюшне лошадь. Жизнь с страшною ясностью слышалась умирающему в каждом звуке и точно звала его.

— Похороните меня в этом мундире, — сказал он опять.

Часы пробили двенадцать. Где-то запели песню. Она томительно отозвалась в ушах капитана. Ему хотелось бы, чтобы он умирал где-нибудь в темном погребе, где бы ни вода не капала с сырых стен, не шевелился воздух, не слышалось ни одного звука. Ему хотелось бы, чтобы весь мир умер вместе с ним.

— Степан, Степан! — стонал он.

— Ты, Андрей, хоть заочно попросил бы у него старику прощенья, — сказал он с глубокой тоской.

К вечеру он умер, не дождавшись своего младшего сына.

Пришла и свадьба Вальтера. Рулев стоял на хорах в темном углу и облокотился на перила. Церковь блистала огнями, вокруг колонн горели свечи.

— Все к лучшему, — проговорил Рулев и пошел вниз. Вслед ему гремело радостное, стройное пенье. Он затворил тяжелую церковную дверь и пошел по улице.

Долго ходил он по набережной реки, обдумывая маршрут и планы предстоящей поездки.

На возвратном пути Рулев проходил мимо новой, освещенной квартиры Вальтера. В раскрытые окна слышалась музыка, мелькали женщины в бальных платьях… Рулев остановился на минуту, потом пошел домой и лег спать. Завтра ночью он порешил уехать.

Перед отъездом Рулев зашел к брату, чтобы переговорить кой о чем. Андрей Никитич сидел на окне: перед ним стояла Саша и плакала. Заметив Рулева, который в это время только что показался в дверях, Саша быстро ушла в другую комнату. Рулев посмотрел ей вслед, сел на стол и опять взглянул на брата.

— Ты на ней не женишься? — спросил он сурово.

— Она еле-еле читать умеет.

— Научи.

— Не годится она мне в жены, — сказал с досадой старший брат, переходя на диван и ложась.

— Однакож из тебя, брат, вышел порядочный мерзавец, — сказал ему Рулев с расстановкой. — Она и одна голодала — куда же ты ее с ребенком отправляешь?..

— Это лично мое дело, — глухо отвечал старший брат. — А за слово мерзавец ты, я полагаю, ответишь мне?

У него глаза заискрились. С пистолетами в руках он равен был бы брату. Эта борьба была бы ему по силе… Рулев насмешливо смотрел на него.