В обширной кладовой, где на полках была навалена разных сортов бумага, где стояли сундуки, шкафы, у стола сидел высокий молодой человек, носивший бороду, заплатанные сапоги и довольно потертое платье. Он выдавал жалованье фабричным рабочим, конторщикам и приказчикам. Это и был Вальтер. Когда пришел Рулев, Вальтер покуривал сигару и отсчитывал деньги поодиночке входившим в кладовую рабочим.

— Что вам угодно? — спросил он, приподнимаясь при входе Рулева.

— Я имею поручение переговорить с вами, — сказал Рулев. — Мне кажется, вам лучше кончить ваше занятие, и тогда уже я передам вам мое поручение.

— Как знаете, — заметил Вальтер и опять сел к столу.

Рабочие один за другим приходили и уходили. Вальтер молча отдавал деньги, предлагал книгу, где получивший расписывался или ставил кресты, и, покуривая, ожидал следующего. Пришел, наконец, какой-то бледный и оборванный юноша.

— Четверг и пятницу не работал? — спросил Вальтер.

— Болен был, — отвечал рабочий.

— Знаю. По шестнадцати копеек за день — за два дня тридцать две копейки — остается получить четыре рубля шестьдесят восемь копеек.

Рабочий закашлялся.

— В этом ты и домой пойдешь? — тихо и угрюмо спросил Вальтер, взглянув на изорванную рубаху рабочего.

— В этом, — отвечал тот.

— Недолго проработаешь, — заметил управляющий. — Не умеешь жить, — продолжал он тихо. — Вас, рабочих, здесь тридцать человек… Следует держать одну квартиру и иметь общие харчи, а деньги держать в артели; тогда и пропьешь немного, да и на одежду останется.

Рабочий молчал.

Вальтер отдал ему деньги и встал.

— Здоровье у тебя плохое, — тихо продолжал он: — пить, я знаю, не бросишь, — значит, не сегодня, так завтра можешь в самом деле сильно заболеть… Что тогда будет? — спросил он, становясь лицом к лицу перед рабочим.

— Ничего не поделаешь, — угрюмо отвечал рабочий.

— А вот посмотрим, — сказал Вальтер, запирая кассу. — Завтра я переговорю с другими… Совет, разумеется, советом, а там уж делайте, как сами знаете…

Затем Вальтер обратился к Рулеву.

— Фамилия ваша мне положительно знакома, — сказал он, когда Рулев передал ему все, что нужно было: — да и лицо кажется знакомым. Где вы были лет… восемь назад?..

Рулев назвал школу.

— Я был в тех местах, — сказал Вальтер задумчиво… — и там должен был вас видеть.

Вальтер предложил Рулеву курить и заговорил о школе, в которой был Рулев. Оказалось, что и он был в этой же самой школе. Оттуда его выгнали в кантонисты; из кантонистов Вальтер бежал, как необыкновенно гибкий и ловкий юноша попал в труппу вольтижеров, ехавших в Валахию, и через несколько лет вернулся в Россию Вальтером и немцем, хотя был такой же русский, как Рулев или Скрыпников. Разговор незаметно перешел в минорный тон.

О прошедших молодых годах мы вспоминаем с тоской потому, мне кажется, что в те годы были свежие силы, иные стремления и планы, большею частью не осуществившиеся потом, и нам жаль становится сил и времени, растраченных большею частью даром. Вальтеру же, кроме того, вспомнилось много нравственной и физической ломки… Затем Рулев заговорил о рабочих. Вальтер знал их так же хорошо, как если бы с детства жил с ними вместе. Злость и горечь так и слышались в каждом его слове…

— Горько жить с этим народом… Злость берет, — повторял он несколько раз.

Рулев не переставал расспрашивать, а Вальтер делался все разговорчивее.

— Послушайте, — сказал он наконец, остановившись перед Рулевым… — Если вы не заняты и интересуетесь здешним рабочим народом — пойдемте ко мне…

— Пойдемте, — сказал Рулев.

Они пошли вдоль берега реки. Небо закрыли грязные тучи; над рекой стоял тяжелый, наводящий тоску туман; в тумане медленно двигались по реке барки и точно за запотевшим стеклом мелькали на них огни, разведенные для ужина. На толстых бревнах, лежавших у берега реки, спал мальчик, известный между уличными ребятишками под именем Миши-щепочника. Между бревнами щели, и в них блестит вода и плавится рыба; бревна густо охватило туманом и сыростью, а мальчик спрятал свое лицо в картуз и спит — не слышит ни сырости, ни дождя. И видит он во сне, что по плечам у него машут длинные, легкие крылья; тихий ветерок и веянье воздуха от быстрого полета охватывают его тело прохладой. Видит Миша, что он летит высоко над землей — над реками, зелеными лесами, озерами и полями. Видит он внизу светлую реку, извивающуюся между зеленых лугов, поросшую камышом, окруженную зеленою, сочною травою поемных лугов; но лучше всего Мише то, что над этой рекой ему свободно и легко дышится, так хорошо и свободно, как никогда не дышалось во всю его коротенькую жизнь.

Миша просыпается и, охватив колени руками, садится на бревна. Грудь у него болит, рубашка промокла, а кашель так и мучит его худенькую грудь. А воздух становится все сырее, в тумане всюду зажигаются красноватые огни; у мальчика сильно болит грудь, и с тоской он опять прилегает к бревнам. В это время перед ним останавливаются мимоходом наши друзья: Вальтер и Рулев.

— Отчего ты не идешь домой? — спрашивает Вальтер.

— Куда мне идти домой? — в свою очередь спрашивает Миша.

— Где твой отец?

— Не знаю…

— А мать?

— И мати не знаю, — отвечает равнодушно Миша — и в самом деле не знает.

— У кого ты живешь? — спрашивает ласково Вальтер.

— Жил я у дедушки-рыбака; потом жил у дедушки-нищего. Только дедушка-рыбак умер, а дедушку-нищего взяли в тюрьму. Не у кого мне и жить теперь, — равнодушно прибавляет Миша.

— Пойдем со мной, — говорит ему ласково Вальтер.

Миша оставляет свое неприглядное помещение и плетется за Вальтером и Рулевым, скорчившись всеми своими худенькими членами. Вальтер и Рулев идут быстро, разговаривая о рабочих и их детях, о мещанах и крестьянах. Моросит дождь, а кашель терзает впалую грудь Миши.