Рулев задумался и начал ходить по комнате. «Стремления есть у ней, а есть ли силы?» — думал он.

Тихова ни слова не могла произнесть после этого и молча опустилась на спинку стула. Рулев горько улыбался и опять начал ходить по комнате.

— Нет, — заговорил он, мало-помалу овладевая собой. — Всякому следует делать то, что он может, и больше этого ни от кого нельзя требовать… Вот вам, например, — вам тяжело видеть страданье человека, — ну и смягчайте это страданье, где встретите: разве мало его вокруг вас и разве против него нет у вас никаких средств?

— Я мало знаю, что делается вокруг меня, — сказала Тихова, как будто в ответ на поразившие ее слова Рулева. Она знала, что если Рулев говорит что-нибудь, то имеет на это основание, но ей страшны были его слова, как послышавшийся ночью набат и крики о пожаре.

— Войдите же в эту жизнь… Войдите только, а там с вашей любовью к человеку вы сами увидите, где ваша помощь нужна будет.

— Вот, — говорил Рулев на прощанье, — есть случай познакомиться вам с женским работящим народом. Я встретил здесь одну молодую девушку. Она швея и работает на магазин — значит, терпит за свой труд нужду и, вероятно, оскорбления. В девушке этой очень много любопытного. Она очень неглупа и молода, но всю свою жизнь прожила в одном круге, за одной механической работой. В этом замкнутом круге ей, конечно, душно, и она пустилась в разные мечтанья и устроила в голове своей особый фантастический мир. Дайте ей знания, познакомьте ее с жизнью — и ее ум, который тратится теперь на пустяки, может пригодиться на хорошее дело.

— Давно вы ее знаете? — спросила Тихова.

— Нет, один только раз говорил с ней.

Тихова с удивлением взглянула на него. Рулев засмеялся.

— Я, видите ли, убежден, — сказал он, — что характер человека создается его впечатлениями. А жизнь этой девушки и преобладавшие над ней впечатления я знаю: она сама, как ребенок, рассказала их. — Так дело, как вы видите, в том, чтобы дать этой девушке более благодарную работу и средства к образованию.

— Я могу сделать и то и другое, — сказала Тихова.

— Превосходно, — весело сказал Рулев и вскоре за тем ушел. Он не без основания распространялся о развитии характера человека. «Полезно, — думал он, — Пусть не воображает, что одним хорошим воспитанием можно сделать и хорошего человека».

На другой день вечером Рулев младший отправился в отцовский дом. В маленькой комнате, выходящей на двор, старый капитан в фуфайке и картузе своем сидел у столика, придвинутого к окну, и играл в карты с старым ротным товарищем, таким же седым и израненным великаном.

— Ваш младший сын приехал? — спрашивал гость, заметив через окно Рулева, когда тот входил в калитку отцовского дома.

— Приехал, — коротко ответил старик.

— Вы с ним что же, капитан? в разладе? — спрашивал полковник.

— Нечего мне с ним возиться, — произнес старый Рулев, останавливаясь и поднимая свою седую голову. — Он мне не сын; а об отце своем ему бы надо было спросить у своей матери, — докончил он и сверкнул глазами. Потом он опять опустил голову и дрожащими руками продолжал сдавать карты.

Степан Рулев проходил мимо окна и все слышал. Он побледнел, потому что на клевету и сплетню смотрел как на такого рода мошенничество, которое мешает судить о людях по их действиям, представляя честные поступки в уродливом и грязном виде. К клевете и всякой лжи он относился в высшей степени беспощадно. Здесь же дело шло еще об умершем человеке, и Рулев чувствовал себя в таком же положении, как если бы стоял лицом к лицу с человеком, бившим беззащитного ребенка. Он прямо пошел наверх.

Плакса сидела за работой одна и пела свою песенку. Рулев поздоровался с ней и сел. Он был, повидимому, спокоен, но немного бледнее обыкновенного.

— Вот что, — говорил он ласково, — вы можете найти работу гораздо выгоднее теперешней. Вам нужно будет сходить для этого к одной очень хорошей и доброй девушке — переговорить. Вот адрес ее. Вы читать умеете?

— Нет, — тихо сказала Плакса, — не умею. — Она уж не смотрела, как прежде, на Рулева и тихо работала.

Рулев прочитал ей адрес.

— Не забудете? — спросил он ласково.

— Не забуду, — ответила она также тихо и все работала.

— Если забудете, — можно будет попросить кого-нибудь прочитать, — сказал Рулев, положил адрес, встал и прошелся пр комнате. В саду ходил Андрей Никитич с Сашей. Внизу все еще говорили. Рулев прислонился к стене, закурил папиросу и посмотрел на руки — руки дрожали.

— Вы завтра, может быть, будете иметь время? — спросил он опять Плаксу.

— Завтра я зайду к ней.

— Хорошо; прощайте пока! — сказал Рулев и спустился вниз. Он прошел в сад, сел около ворот на скамью, снял фуражку и задумчиво начал курить. Андрей Никитич увидел брата и подошел к нему.

— Здравствуй! — сказал он.

— Здравствуй! — равнодушно ответил тот, бросил папиросу и молча начал ломать какую-то ветвь.

Андрей Никитич почувствовал себя не совсем ловко.

— Давно ты здесь? — спросил он, садясь.