А еще он был совершенно уверен, что даже на смертном одре не забудет удивительные зеленые глаза Айзы, девушки, на лице которой лежало покрывало тайны. Понимал он и то, что мечтать о близости с ней было глупо, а потому хорошо, что она уехала сейчас, пока он не начал страдать по-настоящему.

Ему была ненавистна та тоска, которая овладела его душой в тот момент, когда он впервые увидел Айзу в больничной палате. Он стремился как можно скорее вернуться к прежней размеренной жизни, где не было места тревогам и волнениям, а были лишь живопись, неспешные прогулки по пляжу, коротенькие интрижки с моделями и легкомысленными туристками и веселые вечера в портовой таверне, где можно было забыться за стаканчиком-другим ароматного рома.

Он помахал рукой, отвечая на прощальные взмахи женщин, стоящих на корме. Потом он просто наблюдал за Асдрубалем, который в свою очередь следил за маневрами шаланды, и Себастьяном, крепкой рукой сжимавшим штурвал, и любовался восходом солнца. Море, покрытое мелкой рябью, было зеленым, когда легкий бриз, налетевший с суши, наполнил красный парус шаланды и она, заскрипев, закачалась, набирая скорость.

Внезапно раздался крик, и Марко Замбрано испуганно оглянулся. В конце пляжа появилась вдруг необъятная фигура мамы Ша. Она, продолжая кричать, бежала что есть сил, крепко вцепившись в свою огромную полотняную сумку, полную всякого барахла.

Она махала левой, свободной, рукой в тщетной попытке остановить набирающую скорость лодку. В какой-то момент ноги ее подкосились, и она рухнула прямо на песок, но тут же тяжело поднялась на колени, а потом, продолжая рыдать и выкрикивать какие-то невнятные слова, поднялась. Остановилась она только тогда, когда вода намочила подол ее длинной широкой юбки.

— Не уходи, дочка! — выла она. — Не уходи, дочь Элегбы, любимица богов, моя госпожа. Не оставляй меня здесь! Пожалуйста, не оставляй!

Марко Замбрано подбежал к ней. Он взял ее за руку и заставил отступить, дабы новая волна, которая вот-вот должна была накатить на берег, не свалила ее с ног.

— Пойдемте, мама Ша! — попросил он. — Ну хватит уже! Успокойтесь!

Она же, не обращая на него никакого внимания, неотрывно смотрела на удаляющуюся фигурку Айзы, замершей на палубе.

— Что же будет со мной, если ты уйдешь? — прокричала она. — Как я буду жить, если твой бог покинет меня! Моя королева! Моя богиня! Вернись!

— Она не может, мама Ша, она вынуждена уйти.

— Почему?

— Кое-кто желает ей зла.

Мама Ша наконец-то повернулась к нему, и лицо ее было безумным.

— Зла? Да кто решится причинить зло любимице богов?

— Это долгая история. Пойдемте домой!

— Нет! Я не двинусь с места, пока она не вернется и не возьмет меня с собой.

— Она не вернется, мама Ша!

— Вернется.

Марко Замбрано лишь пожал плечами.

— Как хотите, — сдался он. — По мне, так можете оставаться здесь хоть до Страшного суда.

Шаланда набирала ход и с каждым мигом становилась все меньше и меньше. Замбрано бросил на нее прощальный взгляд, еще раз помахал рукой и, развернувшись, зашагал к вершине холма.

Когда он вернулся домой, то сразу же вышел на веранду, откуда открывался прекрасный вид на пляж. Мама Ша по-прежнему сидела у воды, устремив взгляд на лодку, которая к тому моменту превратилась в чуть различимую точку на горизонте.

— Ну и идиоты они все, — тихо произнес он. — Я тоже чуть с ума не сошел.

Замбрано посмотрел на картину, все еще стоявшую на мольберте. Он почти ничего не успел нарисовать, и на полотне просматривались лишь легкие, едва различимые контуры тела Айзы. И тут вдруг он почувствовал неистовую радость — все кончено, теперь не нужно будет мучиться, пытаясь сделать невозможное, теперь ему не о чем думать, не из-за кого страдать… Улыбаясь, он развернулся и пошел на кухню, чтобы приготовить себе кофе. Там он подумал о маме Ша: пожалуй, та действительно была права, говоря о том, что суть Айзы невозможно передать с помощью красок.

Поставив воду кипятиться, он закрыл глаза и попытался представить, что она по-прежнему находится в доме, сидит здесь, на краю длинного, грубо сколоченного деревянного стола, или гладит у окна белье. На какой-то момент ему даже показалось, что среди несвежих запахов кухни он уловил ее тонкий аромат.

— Да что за дерьмо происходит! — воскликнул он. — Я должен выбросить ее из головы или сойду с ума!

Он протянул руку, взял с полки бутылку рому, налил себе в высокий стакан и стал медленно, смакуя каждый глоток, пить, пока кофе не заварился. Затем, со стаканом и бутылкой в одной руке и с чашкой кофе — в другой, он снова вышел на веранду и, уютно там устроившись, принялся разглядывать горизонт, за которым только что исчезла «Грасиела». Очень скоро он был пьян.