— Вы что, сговорились все? Я за три дня от троих разных людей одно и то же слышу. Что меня все так отсюда выпихнуть хотят?

— Значит, Алексей, хороший вы человек, раз вас все спасти стремятся, — ответила неожиданно Лена.

— А меня не от чего спасать, не надо спасать, мне здесь очень даже хорошо. — Алексей начинал раздражаться. Действительно, третий день одно и то же.

— Ну-ну, не горячись. Нравится и нравится. О вкусах не спорят. Хочешь, ко мне потом поедем? Катерину свою возьмешь, у меня можете переночевать. Музыку послушаем, у меня фильмы новые есть, как ты? — Гена посмотрел вопросительно.

— Посмотрим. С Катькой поговорю.

— Ну что, Алексей, какие новости? — Алексей вздрогнул от неожиданности — над ним возвышался стоящий чуть сбоку Сережа с папиросой в руке. «Как он так тихо всегда подходит», — пронеслась мысль, но, не желая показывать смущение, он постарался ответить максимально равнодушно:

— Да никаких, в общем-то.

— Ну ладно, не буду вам мешать. — Сережа медленно повернулся и пошел на кухню.

— Что это за тип? — спросил Гена, смотря вслед высокой нескладной фигуре.

— Кагебешник. Приятель мамы Толика. Я с ним тут познакомился пару дней назад. Это он похороны организовал.

— То-то я смотрю, рожа противная. Сколько они мне крови попортили в восьмидесятые. Спасибо, не посадили еще. Видишь, Ленка, какие монстры! Извини, Алексей, не знаю, в каких ты с ним отношениях…

— Ни в каких, — буркнул Леша.

— Ну, тем лучше. Так вот — видишь, Ленка…

— А то я их никогда не видела, — равнодушно ответила Лена.

— А ты-то каким макаром, Лена?

— Потом как-нибудь расскажу. Это отдельная история. И вовсе там на самом деле не все монстры. Очень даже интеллигентные люди. Ну, этот-то персонаж просто невысокого полета птица, сразу видно. Функционер. Творческих решений не принимает. А те, кто действительно дело делает, те — орлы…

— Знаю, знаю, — начал было снова Гена, но Лена его перебила:

— Гена, ну что ты знаешь? Кто тебя прихватывал, за что? За рок-н-ролл? Думаешь, серьезные люди этим занимались? Вот такие же, как этот, — шушера мелкая.

— Ну, может быть. Я себя не считаю, впрочем, великим государственным преступником.

— На самом деле ты глубоко заблуждаешься, Геночка. Ты и есть государственный преступник. Тебе же наплевать на это государство, ты к нему равнодушен. По крайней мере, был равнодушен, когда тебя забирали в КГБ. Тебя же совершенно не волновало вообще ничего ни во внутренней, как говорится, ни во внешней ихней политике. Ведь так?

— Ну, разумеется. У меня свои дела были. И есть. Что мне эти козлы, на хрен они мне нужны? Что я, урод, чтобы рассуждать сейчас, какого гада выбирать — правого или левого. Что одни мерзавцы, что другие. А тогда, раньше, вообще полным мудаком нужно было быть, чтобы всерьез этих уголовников воспринимать. Даже не уголовников — сумасшедших. Особенно комсомольцев этих ебнутых…

— …Этих мудаков, безмозглых, оболваненных недорослей, — продолжал он и у себя дома, куда все-таки поехали и Лена, и Алексей с Катей уже глубокой ночью, после того как помогли прибрать квартиру, перемыли всю посуду, посидели еще на кухне с Людмилой Алексеевной и, как с неизбежным злом, с Сережей, купили еще выпить на улице и добрались на частнике до Купчино. — У них удивительным образом в мозгах, вернее, что там вместо них, срослись эти шизофренические ленинские идеалы и здоровый, подлый карьеризм. Они же нас искренне ненавидели — не ради карьеры и повышения зарплаты за нами гонялись, били в туалетах, в своих опорных пунктах. Как били-то! За зарплату так не бьют. С таким кайфом, так зверели. Искренне ненавидели.

— Да знаю я это все. Я же сама хиппи была раньше. И меня забирали, — Лена улыбнулась, — может, поменьше, чем тебя, но навидалась этих ублюдков. Ну, с нами-то, с женщинами, проще — нас так не бьют. С нами разговор один — сами понимаете. Один подонок изнасиловал-таки.

Алексей, Катерина и Гена выпучили глаза.

— Ну а ты? Как же так… Ты-то что-нибудь сделала? В прокуратуру там или еще куда?..

— Зачем? Я это дело перетерпела. Как говорится, «если вас насилуют, расслабьтесь и попробуйте получить удовольствие». Ну, удовольствия я никакого не почувствовала от этого гада, но не умерла, во всяком случае. Вычислила, где он живет, года четыре повременила, а когда перестройка началась и он в гору пошел, как и все они пошли — в коммерцию, в депутаты, в президенты… Суки, — неожиданно сказала Лена. — Ну да, — словно бы опомнившись, продолжала она, — пошел он, значит, в гору. Офис свой у него образовался, квартиру себе купил — раньше-то в коммуналке терся с женой несчастной своей, я за ним долго наблюдала, все видела. Молодой ленинец, хрен моржовый. — Лена говорила спокойно, и ругательства звучали диссонансом в неспешном ее повествовании. — Ну, я долго думала, что бы с ним учинить, а потом, знаете, время шло, злость поутихла, я плюнула на все, машину ему сожгла ночью, да и на этом закончила.

— Как это, — изумился Алексей, — сожгла? Сама сожгла? Ну, ты даешь! А что ты сделала?

— Мину замедленного действия ему сунула в багажник. Багажник открыть — штука нехитрая, ребята знакомые помогли. А мину я сама сделала.

— Что, серьезно?

— А что такого? Это народ неграмотный, телевизор смотрит и думает, что все эти мины и прочее — тайна за семью печатями. А дело-то проще пареной репы. У меня в школе по химии одни пятерки были. Да если бы и не пятерки — все равно это несложно. Просто надо любознательность проявить и не лениться. Ну, аккуратность еще нужна.