— О чем, Яков Михайлович?

— Подумай. — Хозяин говорил так же тихо, но, хорошо зная его, Лебедев понял, что тот сейчас взорвется. Так и вышло. — Что, гаденыш?! — Глаза Лебедева сверкнули и тут же погасли, но Яков Михайлович это заметил. — Ну, ты еще позыркай, позыркай. Давай еще разок — га-де-ныш. Нравится? Нет? Ну, Виталик, выкладывай, что у тебя было с Ильгизом! Все выкладывай, с самого начала. И моли Бога, чтобы на этот раз тебе выкрутиться. Мы с тобой сколько уже работаем? Лет тридцать, да? Так вот, гаденыш, я с тобой даже связываться не буду. Твои же дружки тебя на части разорвут. Стоит мне пальцем пошевелить. Не зыркай, не зыркай, не страшно. Конченый ты человек, Виталик. Да и человек ли вообще? Я-то, по крайней мере, честно свою работу делал. Всю жизнь. Да, такая работа собачья, но раз уж я за нее взялся, то…

— И сейчас тоже, Яков Михайлович? — не выдержал Лебедев. — И выборы ваши — тоже честно? И денежки мои для ваших депутатов, и квартирки через меня для этих идиотов, и войско ваше подпольное — тоже честно?

— Слушай, дружок. — Яков Михайлович внезапно успокоился, встал и подошел к Лебедеву. — Виталий, ты что, совсем дурак? Не верю. Был бы дурак, столько бы не прожил при твоей-то работе. Что ты несешь? Ты что, не понимаешь, насколько у нас с тобой разные весовые категории? Мы с тобой столько лет валандаемся, даже не «мы», а я, лично я тебя из дерьма вытащил, жизнь тебе спас, можно сказать. Какую-никакую, а жизнь. Ты что, недоволен? Я твои слова, конечно, мог бы расценить как угрозу, в этом случае сегодняшний день стал бы для тебя последним. Но я этого делать не стану. Я буду считать это эмоциональным срывом от нервного перенапряжения, в котором ты, видимо, находился несколько последних дней. Или часов, что, как мне кажется, ближе к истине. Короче говоря, Виталий, не будем ссориться, это нам ни к чему. А ты мне расскажешь все, что было у тебя с Ильгизом. И пожалуйста, не утаивай ничего. Я же тебя знаю, для тебя деньги всегда были превыше всего и с денег здесь ведь все и началось, так ведь? Что вы с ним торговали? Чем ты его завлек, а? Это очень важно, Виталий, очень. А мне ты можешь верить — раз уж я тебя раньше не сдал, какой смысл теперь, на старости лет? Ну, не нервничай, не нервничай, — Яков Михайлович похлопал по плечу размякшего Лебедева, — не тушуйся. Давай по порядку — что ты ему предложил?

— Оружие. — Голос Лебедева был тих и бесцветен, он почти не шевелил губами, словно чревовещал.

— Оружие. Так, хорошо. И все?

— И золото.

— Все?

— Все.

— Ну, вот видишь, как просто. Как ты его нашел?

Лебедев что-то невнятно пробубнил.

— Что, что? Говори громче, здесь нет никого.

— Я говорю, это же моя работа, Яков Михайлович.

— А, ну да, я и запамятовал. Ну, а чего же ты его так грубо убрал?

— Я его пальцем не тронул, Яков Михайлович.

— Виталий, Виталий, ты же такими делами никогда не занимался, что тебе, делать больше нечего? Куда ты полез? Кто же еще, если не ты? Я же знал, что у тебя с ним что-то есть, специально тебе сказал, что мы его берем, а на следующий день — бац! — и нет Ильгиза. Я не верю в совпадения, Виталий, да еще в такие. Ну, все уже сказал, давай до конца.

— Яков Михайлович, — Лебедев встал, — Богом клянусь! — Яков Михайлович поморщился. — Не знаю я, кто это сделал, не знаю. Вам бы сказал. Не знаю…

Яков Михайлович внимательно смотрел на Виталия. Он действительно знал Лебедева тридцать лет.

Вернее, это Виталий думал, что тридцать, на самом деле Яков Михайлович заочно познакомился с ним еще раньше, когда следил за валютными махинациями и спекуляцией так называемыми предметами культа, которыми занималась преступная группа, возглавляемая молодым, наглым и дерзким Виталиком — Вилли, как он тогда себя называл. Вторым человеком в группе был некий Кашин. Остальные пять человек являлись грубой рабочей силой и не представляли из себя никакой ценности для органов. Этих-то пятерых и посадил тогда молодой офицер КГБ Яков Михайлович Сумской. Виталий же с Кашиным остались на свободе в качестве ценнейших осведомителей, сделавших Якову Михайловичу всю его дальнейшую карьеру, давших ему возможность построить эту дачу, обеспечить себя, своих детей и внуков и быть всегда на хорошем счету у начальства. Причем Кашин об этом вообще не подозревал. Все знал один Виталий. Миша Кашин же работал, что называется, на чистом глазу, засылался Лебедевым в те компании, где ему не доверяли, а потом Виталий благополучно сдавал всех и вся, а Яков Михайлович своими средствами обеспечивал Кашину безупречную репутацию в глазах подельников. Правда, Миша Кашин, став уже Михаилом Петровичем, начал попивать, причем приставка «по» быстро отпала, и он принялся просто пить с такой страшной силой, что Яков Михайлович стал подумывать, а не убрать ли его совсем, от греха подальше, но Лебедев отговорил его. И то правда — мозгов у Михаила Петровича оставалось все меньше и меньше, компании становились все хуже и хуже, и реальной опасности он из себя уже не представлял. Они оставили его в покое, а Лебедев даже выкупил кашинскую однокомнатную квартиру, которую тот умудрился пропить. Не то чтобы в буквальном смысле, но чуть было не лишился ее, попав в лапы спекулянтов недвижимостью, которые предложили поменять квартиру на комнату с фантастической доплатой. Кашин к тому времени уже вообще ничего не соображал и радостно заключил сделку. Все оказалось, конечно же, чистой липой, и бомжевать бы сейчас Михаилу Петровичу в лучшем случае, а в худшем — вообще не жить, если бы Лебедев случайно не позвонил ему — просто так, в приступе ностальгии, и не узнал о его новом коммерческом предприятии. Квартиру он спас, но общаться с Кашиным перестал, решив, что это последний шаг, который он предпринимает для спасения бывшего друга и теперь с него хватит. Правда, был еще нюансик.

— Ну хорошо, с первой частью мы разобрались. Теперь давай перейдем ко второй — что за оружие и что за золото?

— Ох… — Лебедев тяжело вздохнул. — Я, понимаете, даже не знаю, как сказать. Стыдно. Я же сначала сам не очень верил…

— Так ты что, Ильгиза кинуть хотел? Вот уж не верю, Виталий, не верю. Вовек бы тебе потом с ними не разобраться было. Одно дело — убрать незаметно, а кинуть живого человека — ой-ой-ой, с твоей осторожностью…

— Да тут все вместе. Понимаете, когда я кашинскую квартиру выкупил, он мне рассказал…

— Кто — Кашин? Да ты чего, Виталий, давай серьезно говорить…

— Да я и говорю серьезно. Кашин, когда трезвый, не врет. Особенно мне. И особенно в той ситуации. Понимаете… — Лебедев вдруг из респектабельного пятидесятилетнего мужчины превратился снова в двадцатилетнего Вилли, пойманного на мелочи и трясущегося от страха, от неизбежности наказания, неведомого и поэтому страшного. — Понимаете, Яков Михайлович, это даже смешно, — он хмыкнул, — как в детстве, когда читаешь истории о кладах. Миша ведь у меня ездил один последнее время. Ну, по деревням. Я занимался делами в городе, а он водитель был из нас самый лучший, да и с головой все в порядке. Сначала-то мы вместе мотались, а потом я подумал — что тратить, как это говорилось тогда, человеко-часы… Ну и отправлял его одного…

— Ну, давай, давай, ближе к делу, — подбодрил запинающегося Виталия Яков Михайлович.

— Так вот это самое дело и есть. После истории с квартирой он мне позвонил, вызвал к себе. Я приехал, а он говорит: Виталий, мол, спасибо, я тебе все деньги верну и еще заработаешь, мы же друзья, мол… ну, пьяная сентиментальность у него… Хотя он трезвый был тогда, но нервы-то все равно ни к черту… Так вот, говорит, в одну деревеньку приехал он лет двадцать назад, у старушки остановился какой-то на окраине. Старуха сумасшедшая совершенно. Святым духом питается, говорит. Смотрел он на нее, смотрел, ну, пару досок взял — дешевка, новодел, но хоть что-то. Собрался уже было дальше ехать — наводки у нас были, да интересно ему стало, чем же бабка живет — никто к ней не ходил, не работала она нигде. Да там и работы-то — либо собственное хозяйство нужно было иметь, либо лесопилка километрах в трех — куда ей… Один раз увидел, как бабка консервы ест. Посмотрел — консервы немецкие, с войны еще. А она ест, и хоть бы что. Короче говоря, выяснил он, что бабка в лес ходит, где-то затаривается. Пошел за ней в лес. Она — в болото. Он за ней полез, но бесполезно. Бабка по каким-то своим вешкам шла, он их не увидел, не прошел. Ну, стал у нее жить, ждать следующего захода. Бабка-то вроде и не понимала, что Мишка у нее живет, — ей все равно было. Еда у него кончилась, а уезжать боялся — мог пропустить бабкин выход на болото. Дотерпел, говорит, еле-еле. Пошел за ней, прямо за спиной. Потом, говорит, злился, что сразу так не сделал; пока шли, бабке даже вроде весело было, что не одна она — сыночком его называла. Сыночек, говорит, сейчас кушать будем, сейчас я тебе покушать дам… Короче говоря, в грязи по уши, добрел он за ней до немецких блиндажей. Вот, Яков Михайлович, в двух словах — все.