— Я вот про что хочу сказать, товарищи коммунисты! Я Завьялова знаю от самого Сталинграда, — бойкой скороговоркой заговорил Платонов, стоя навытяжку и все время глядя на Алексея вопросительно, поблескивающими глазами. — Фашистов положил он под Сталинградом немало. Человек знает, за что воюет, что и говорить. Хороший воин, крепкий. И коммунист сознательный. Но случилась у него промашка. Доверился на исполнительность. Ошибка произошла, осечку дал, вот как! Но правильно сказал товарищ подполковник: надо изо всей жизни человека исходить, а не только из его проступка… Кто он и как… А я знаю: ежели что, товарищ Завьялов меня в бою не подведет и я с ним пойду, куда командование прикажет. Надежный, верный человек. Так зачем же его из партии удалять? Не дело это! Я бы ему по партийной линии выговорок записал, а по строевой-служебной — в третий эшелон на две недели отправил кашу с кашеварами варить. Знаю — для Завьялова это будет самым тяжелым взысканием. Как, Завьялов, на такое дело глядишь?

Завьялов вскочил, словно его подкинули.

— Товарищи! Не предавайте позору! — выкрикнул он. — Не посылайте в тыл. Лучше в самое пекло! Прошу вас! Я докажу вам! Искуплю!

Одобрительный говорок пробежал по собранию.

— Вы слышите? Вот вам весь Завьялов, — снова вмешался Алексей. — Вот что значит для него уйти с первой линии! Я согласен с предложением товарища Платонова. Товарищу Завьялову объявить выговор и предупредить, чтобы он в будущем держал ухо востро, а командование решит, какое дать ему дисциплинарное взыскание. Но только в тыл отправлять Завьялова не нужно. Пусть человек воюет. Согласны, товарищи?

— Согласны! Согласны! — послышалось в рядах бойцов, и общий вздох веселого облегчения прокатился по овражку.

Когда повестка была исчерпана и партийное собрание закрылось, Завьялов встретил Алексея на тропинке и, левой рукой придерживая автомат, а правую держа у козырька каски, голосом, полным глубокой сдержанной радости, проговорил:

— Партийному собранию и товарищу подполковнику заявляю: ежели что случится в бою самое трудное, посылайте меня туда. Партия для меня дороже всего на свете.

Завьялов круто повернулся и, шелестя ветвями дубняка, скрылся в сгустившихся над оврагом сумерках.

Прошла неделя.

В первом эшелоне штаба армии, в опустелом и пыльном городке, должен был состояться слет истребителей танков, и Алексей рано утром поехал туда.

День ожидался погожий, солнечный. Солнце начало припекать с самого утра. Алексей, ехавший с редактором дивизионной газеты майором Птахиным и капитаном Глагольевым, все время держал дверку своей «эмки» полуоткрытой, чтобы полнее вдыхать чистый и пахучий майский воздух и глядеть на поля. Он любил делать это еще будучи начальником стройки, разъезжая по участкам.

Узкий проселок, выбравшись из леска, потянулся между заметно запущенных, непрополотых полей. Сразу чувствовался недостаток рабочих рук. Но рожь поднималась, бушевала вовсю. И когда только успели ее посеять! Ведь тут в марте еще кипели бои. Сочные, сизо-зеленые стебли, готовившиеся выкинуть колос, с шелестом цеплялись за дверку машины, обрызгивая лицо Алексея душистой влагой. Роса сверкала на ржи, на малиновых сережках степного горошка, на мохнатых листьях медвежьего ушка и подорожника, росших по обочинам: дороги. А небо, еще не замутненное летней пылью, сияло такой голубизной, что при взгляде на него на душе становилось празднично.

— Какой славный день! — проговорил капитан Глагольев и вздохнул.

— Да, денек чудесный, — согласился важный и молчаливый майор Птахин.

Алексей молчал, углубленный в какие-то свои думы.

— Как бы хотелось ехать сейчас не на слет истребителей танков, а на какой-нибудь съезд передовиков производства, — меланхолически заметил Глагольев, любивший поговорить на отвлеченные темы. — Все эти артиллеристы и бронебойщики — трудовой народ, колхозники, рабочие — вынуждены по милости кучки мерзавцев, навязавшей нам войну, заниматься делами, противными человеческой природе.

— А чего же вы хотели? — хмуро покосился Птахин на Глагольева. — Чтобы армия пахала и сеяла, когда перед ней враг? Сейчас ее задача — поскорее разгромить Гитлера. Добиться, чтобы все эти истребители, колхозники и рабочие, вновь стали заседать не на таких вот слетах, а в правлениях колхозов, на производственных совещаниях, поскорее бы встали у станков и сели на тракторы.

— Я и хотел это сказать, — задумчиво согласился Глагольев.

Машина мягко катила по сухой, укатанной дороге. Запах ржи и цветов скопился в кабине, тяжелые стебли хлестали по крыльям «эмки». Солнце дрожало на ветровом стекле, как кусок расплавленного серебра.

— Какая благодать! — все время повторял Глагольев. — В такие дни я выводил школу на прополку. Сколько шуму и радости было! Рассыплются дети по хлебу, как тюльпаны… Смех, детские голоса, поле пестрит, ходишь среди ребят — и сам становишься как они, честное слово…

— Вы сегодня в ударе, капитан, — усмехнулся Птахин. — Послушаешь вас — и воевать не захочешь.

— Что вы, что вы? — смущенно пробормотал Глагольев и долго молчал, покачиваясь на сиденье, круто сдвинув беловатые, выцветшие брови.