Сквозь неровные окна набухшей влагой тучи пробивалось солнце. От земли и травы пахло сладко и хмельно до головокружения.

Перед глазами Алексея все еще дрожала виденная им в стереотрубу мутноватая синева необозримой дали, а на переднем плане ее маячила одинокая мельница с обломанными наполовину крыльями, нерушимая, как судьба человека, борющегося за вечное счастье жизни…

«Скорей. Скорей бы решать исход этой борьбы», — подумал Алексей.

Алексей жил теперь не в землянке, а в опрятной избе на краю села. У него были настоящий стол, стулья, железная кровать с матрацем. Но спал он попрежнему на примыкающей к печке лавке, укрываясь шинелью и кладя голову на полевую сумку и противогаз; ему казалось, что так он засыпал быстрее и крепче, — видимо, сказывалась привычка, усвоенная за время длительной походной полевой жизни.

По утрам Алексея не будили теперь близкие автоматные и пулеметные очереди. Он просыпался от мирного петушиного крика: в селе еще оставались немногие жители, не уехавшие за полосу фронта.

Ощущение, что он заехал далеко в тыл, не покидало Алексея. Может быть, поэтому он не засиживался подолгу в политотделе и каждое утро выезжал в полки и батальоны… Его все время тянуло на передовую. Ему хотелось знать всех людей дивизии как можно ближе, почаще разговаривать с ними не только на собраниях и совещаниях, но и просто так, в их повседневном фронтовом быту.

Теперь у него был большой штат политработников — агитаторов, замполитов, парторгов, комсоргов, инструкторов. Это были его помощники в деле, казавшемся вначале однообразным, а потом захватившем все его помыслы…

Как только начиналось утро и он не собирался уезжать на КП, к нему тотчас же являлись с рапортами о выполненной работе. Заходил редактор газеты майор Птахин, очень солидный и серьезный человек, всегда озабоченный, чтобы дивизионная газета печаталась и доставлялась солдатам на передний край в срок и отвечала требованиям дня. Птахин советовался с Алексеем, что должно быть основным в следующих номерах газеты, с увлечением, как будто речь шла по меньшей мере о выпуске республиканской или областной газеты, обсуждал с Алексеем содержание очередного номера.

Вслед за редактором входил старший инструктор по партийной и комсомольской работе капитан Глагольев, всегда небрежно одетый, с косо пришитыми погонами, в стоптанных запыленных сапогах.

Худой, большелобый, с вдумчиво-грустным взглядом светлосерых глаз, он выглядел болезненно, но отличался удивительной выносливостью и умением пешком обходить, все полки и батальоны в один день. Он никогда не пользовался попутными машинами, и его часто можно было видеть бредущим по пролегающим вдоль переднего края тропкам и дорогам и помахивающим палочкой. Таких палок, вырезанных в прифронтовых лесочках, с инициалами «Н. Г.», накопилось в политотделе так много, что они попадались всюду, куда захаживал Глагольев.

Бывший сельский учитель, скромный, со всеми вежливый, любивший пофилософствовать, он относился к строевым командирам боязливо и недоверчиво, а к некоторым кадровикам-службистам, огрубевшим в армейской обстановке, даже недружелюбно.

Глядя на Глагольева, на его не совсем военную, нескладную фигуру, на его высокий лоб мыслителя, на косо пристегнутую кобуру пистолета, на измятые погоны, Алексей думал: «Какой же он армейский офицер, этот Глагольев, что он может делать на войне?»

Но дела у Глагольева было много, и он отдавался ему со всей страстью. Никто не знал так людей, как он, не докладывал Алексею о них с таким знанием их деловых черт и характеров. И только при помощи Глагольева Алексей мог так быстро освоиться с новой для него обстановкой.

Все партийные и комсомольские организации батальонов, полков и тыловых хозяйственных подразделений представали перед Алексеем как знакомые, многолюдные семьи.

Чем ближе и подробнее Алексей знакомился со своими коммунистами и комсомольцами, тем больше убеждался, что перед ним сила, несокрушимая, призванная стать в предстоящих боях главным двигателем. Чем крепче, сплоченнее и чище станет партийное ядро, тем надежнее оборона, тем крепче, целеустремленнее будет удар по врагу. Эта мысль пронизывала каждый шаг Алексея.

Через два дня после обследования оборонительных рубежей Алексей и капитан Глагольев поехали в полки для проведения партийных собраний.

Зимние боевые успехи, а затем длительная передышка притупили у некоторых командиров остроту бдительности, вызвали проявление беспечности и излишней самоуверенности. Бывали случаи плохой маскировки огневых позиций и ослабления дисциплины. Для устранения этих недочетов на помощь командованию должны были прийти коммунисты и комсомольцы. Этому вопросу Алексей и решил посвятить партийные собрания в частях.

В полк Синегуба Алексей и капитан Глагольев приехали рано утром, «Эмку» они оставили в овраге, в березняке, а сами поднялись по крутой тропинке в заросли ольхи и дубняка, где располагались землянки штаба и агитаторов полка.

В кустах звенел утренний птичий хор. Неугомонные воробьи, синицы и пеночки хлопотали вокруг своих спрятанных в листве гнезд. Оттуда уже доносился отчаянный писк голодных птенцов.

Замполит полка, тучный и добродушный майор Соснин, сидел за стоявшим под кустами, у входа в землянку, столиком — без фуражки, в расстегнутой гимнастерке — и сыпал на стол хлебные крошки. Воробьи смело перепархивали с веток на стол, подобрав крошки, улетали.