— А я что — не такой? Я бы, пожалуй, согласился сейчас, чтобы меня отозвали на транспорт. Сейчас кое-кого из железнодорожников отзывают из дивизии. Но, очевидно, теперь я исключен из гражданских тыловых списков. Мне предоставлена полная свобода остаться до конца войны военным, — полушутливо подчеркнул Алексей. — А иногда, откровенно говоря, Артемьевич, сосет под ложечкой. Особенно, когда увижу поезд или хотя бы рельсы. Так тянет старая профессия. Так бы и полетел и начал орудовать. И то сказать: ведь мы воюем по необходимости. — Голос Алексея зазвучал взволнованно. — Ведь мы по своему складу мирные люди и воюем только тогда, когда нас здорово распекут, заденут за живое, когда нужно добывать свободу народу или защищать ее от врагов. И всегда так… Сейчас еще война, а в тылу что делается! Люди идут по нашим пятам и счищают всю эту копоть, всю грязь, что оставила война. Я получил письмо от старшего брата, от Павла. Он пишет: в его совхозе какую-то новую пшеницу этой весной посеяли, лесополосы, виноградники сажают, каких до войны не было, а ведь всего три месяца, как там была мерзость запустения. Он уже торопит меня и ругает, что мы опять остановились и не гоним врага дальше.

— Да, нетерпячие они там, в тылу, — усмехнулся Гармаш. — Им бы все сразу. И чтоб новую пятилетку уже начинать. Так, значит, уедешь ты от меня, Прохорович?

Гармаш тяжело вздохнул.

Алексей осторожно положил на его плечо руку:

— Не тужи, Артемьевич, может, все обойдется… Поговорят и перестанут… И довоюем мы с тобой вместе…

— Эх, хотя бы. Подумать только! Сколько воевали, сколько прошли вместе и вдруг — прощай!

Алексей приблизил к глазам светящийся циферблат часов, поднялся со скамейки.

— Пойду я, Артемьевич, сначала во второй эшелон, потом в роты поговорить с народом. В санвзводе, в лесу, я назначил что-то вроде торжественного собрания. Отпусти Мелентьева, пусть тоже пойдет.

— Ладно. Я тоже по ротам пойду, — сказал Гармаш.

Алексей зашел в землянку, чтобы взять автомат, и, увидев копавшегося у радиоприемника Филькова, вспомнил об усилителе и двух репродукторах, которые он достал еще во время зимнего наступления, и ждал случая, чтобы применить их с наибольшим эффектом. Он продумал все заранее и посвятил в свой замысел Филькова и связистов.

Теперь, с наступлением темноты, они и готовились исполнить все так, как говорил майор. Присланные из двух рот связисты с нетерпением ожидали минуты, чтобы потянуть нитку кабеля на передний край и установить там усилитель и репродукторы.

Филькова и связистов особенно занимала мысль, как завтра на весь передний край прогремят торжественные звуки Первомайского парада. Возможность этого так волновала их, что они забыли обо всем и, как детей захватывает увлекательная игра, так и они были поглощены устройством радиоточек в окопах.

— Надо сделать так, — с увлечением говорил совсем юный пухлощекий связист, когда Алексей спустился в землянку, — чтобы и немцы могли услышать. Чтобы погромче было. Пускай слушают, какой у нас праздник и что такое наша Москва, которую они хотели одним махом забрать. Пусть знают, какая у нас сила!

— Так и сделаем. Мы их завтра оглушим, — мрачно пообещал Фильков.

— Сейчас будете тянуть кабель? — осведомился Алексей и взглянул на часы.

— Сейчас, товарищ гвардии майор! — деловито ответил связист постарше, с погонами сержанта.

— У вас все готово?

— Готово, товарищ гвардии майор.

— Старайтесь только без шуму, чтобы вас не обстреляли..

— Будьте уверены, — солидно ответил связист.

— Двигайте. Чтобы к полуночи все было готово.

— Будет исполнено, товарищ гвардии майор.

В землянке горела все та же сохраненная Фильковым лампа на высоком бронзовом цоколе под тюльпановидным абажуром, освещая нарядно убранные зелеными ветками стены землянки, оживленные лица бойцов.

Саша Мелентьев, заметно возмужавший, усвоивший уверенные манеры фронтовика-офицера и одетый так же, как и Гармаш, в новую легкую гимнастерку и брюки, сияя голубыми глазами, кивнув на связистов, стал рассказывать:

— Товарищ майор, ребята-то что придумали… Архипов на фанерном листе нарисовал карикатуру на Гитлера и прикрепил к палке. Как только немцы начнут вести пулеметный огонь, бойцы портрет и выставят, а фашисты, глядя на своего фюрера, в один момент прекращают стрельбу. Так проходило несколько раз, а потом, видать, им это надоело, или портрет им не понравился — уж больно издевательски нарисован, — ну, и шпарят теперь по Адольфу из всех пулеметов. Изрешетили напропалую, живого места не осталось.

Связисты засмеялись.

— Зачем же вы немцев дразните?! — улыбнулся Алексей.

— А мы, товарищ гвардии майор, чтобы проверить, — сдерживая распиравший его смех, ответил пухлощекий, с белым пушком на губе Архипов. — Как они своего фюрера, уважают или нет. Получается, что не особенно…

И связисты засмеялись еще громче.

Алексей накинул на плечи плащпалатку, взял поданный Фильковым автомат и, пригласив с собой Сашу Мелентьева, вышел из землянки.