Шрифт:
Санвзвод располагался в полукилометре от штаба батальона, в лесной пади.
Как только Алексей и Саша Мелентьев вошли в лес, сильный запах березового сока и чуть внятный аромат скрытых в прошлогодней листве ландышей окутал их. Присутствие чего-то прекрасного, вечного и неодолимого никаким врагом чувствовалось здесь особенно сильно.
В лесу было очень тихо. Совершенно неподвижно стояли стройные красавицы-березы. Сквозь их еще прозрачные кроны просвечивали крупные теплые звезды, горевшие каким-то необычным, зеленоватым праздничным светом. Откуда-то из чащи были слышны трепыханье крыльев, посвистывание и чулюканье неизвестной птицы.
Алексей и Саша на какое-то время забыли, что они вблизи переднего края, что тишина леса каждое мгновение может нарушиться противным свистом и грохотом внезапного артналета.
Саша Мелентьев, по давней своей привычке примерявший все явления жизни к тому, что он знал из литературы, сравнивал этот весенний вечер в лесу с известным описанием такого же вечера у Льва Толстого в «Анне Карениной».
«Вот и тогда, когда Левин и Стива Облонский стояли в лесу на тяге, лес был такой же, — думал Саша, чувствуя под ногами мягкую удобную тропинку и вдыхая всей грудью ароматный воздух. — Только было это раньше, когда местами еще лежал снег, и, кажется, Левин подумал тогда: „Слышно и видно, как трава растет!“»
И Саша Мелентьев, немного поотстав от Алексея, тоже остановился и прислушался: неясное потрескивание и шорох прошлогодней опавшей листвы донеслись до его слуха, и он подумал: «В самом деле слышно. И этот запах такой же, наверное, как тогда, и такие же звезды!»
И гордость за то, что он живет на той самой земле, на которой жили все великие люди земли русской, и за то, что он сам и весь народ были ее хозяевами и боролись за нее, заполнила все его существо. Он почувствовал, что готов умереть, защищая эту землю, этот лес, эту красивую падь…
Саша Мелентьев догнал Алексея, и они пошли рядом, молча, каждый погруженный в свои мысли.
Алексей думал в эту минуту о том растущем с каждым днем влечении к военфельдшеру Нине Метелиной, с которым он все время боролся и не мог победить.
Он тщательно скрывал свое чувство от всех и хотел бы скрыть от самого себя, если бы это было возможно. Разум говорил ему, что любовная связь с женщиной здесь, в фронтовой обстановке, на виду у подчиненных, является чем-то безнравственным и недостойным воина-коммуниста. Все время он убеждал себя, что это не что иное, как потеря моральной чистоты, столь обязательной в условиях всякой тяжелой борьбы, когда многие тысячи людей терпят неслыханные лишения и бедствия.
Влечению к Нине вначале мешали также и воспоминания о Кето.
Алексей рисовал себе покойную жену такой, какой видел в последний раз, накануне ужасного воскресенья, там, недалеко от границы, — красивой, светлой, с ясными живыми чертами, и тоска, гнев и ярость против виновников ее гибели вновь овладевали им…
Но воспоминания эти, жгучие, непереносимые вначале, теперь все реже посещали его.
Гнет сваливался с его души сам собой… Наступала весна, сияло солнце, звенели на разные голоса хлопотливые птицы, устраивая свои гнезда, росли травы, невольно улыбались солнцу люди, и Алексей, наряду со всеми, забыв о том, что вблизи лежал фронт и всюду бродила смерть, чувствовал то же самое, что и все… Он понял, что не к мертвому, пусть самому дорогому когда-то, стремилась его душа, а к живому… Этому стремлению не хватало сил противиться.
Незаметно возникшее чувство к хорошей женщине вызывало в нем пока еще неуверенную, глубоко затаенную стыдливую радость. Он скрывал ее, мучился сомнениями и угрызениями совести перед памятью жены, а радость росла и росла в его душе с каждым днем.
Сейчас он поймал себя на мысли, что идет в санвзвод не только потому, что там надо было провести торжественное собрание, но и затем, чтобы лишний раз повидать Нину. Он давно понял, что все чаще искал повода для таких, как будто независящих от него, нечаянных встреч.
Когда Алексей и Саша подошли к землянкам хозчасти и санвзвода, там уже все было полно предпраздничным оживлением. Всюду слышались приглушенные голоса и смех, из главной землянки доносились металлические звуки патефона: мягкий тенор Лемешева задорно и беспечно пел о красавице-весне, расточавшей всюду любовь…
Слова этой неаполитанской песенки всегда казались Алексею пустыми, но сейчас, услышав их, он снисходительно улыбнулся. На него повеяло чем-то полузабытым, невинным, оставленным где-то в далеком прошлом, еще в днях студенчества…
Вокруг землянок столпились тонкоствольные молодые березки; они тоже, казалось, пришли послушать музыку… От кухни медленно поднимался дымок, разносился запах поджаренного сала; повидимому, старшина готовился угостить весь санвзвод и пришедших с переднего края людей каким-то необыкновенным ужином.
В главной, самой большой землянке колыхалось зубчатое пламя большой снарядной гильзы да еще светили две керосиновые лампы, одна — посредине, подвешенная к потолку, над расставленными для сидения ящиками и пустыми носилками, другая — на покрытом красным коленкором складном столике. Обилие света также было необычным.